Знаешь почему мы не можем быть друзьями? у моих друзей на меня не стоит

Я всегда любил смотреть как она засыпает.
Сначала она ложилась на правый бок и пару
минут лежала в позе эмбриона. Затем она
переворачивалась на левый бок, распрямляла
ноги, иногда одну закидывая на меня. У неё
никогда не получалось сделать это тихо и я всегда просыпался, обнимал её ногу и
пытался заснуть заново. Это повторялось
каждую ночь проведенную с ней.
Я бы никогда даже наверно не задумался об
этом, если бы не засыпал теперь как она, когда
её не стало.

смотрю старые фотографии, как-то
безумно странно
все так резко, тепло, неочерченно и
спонтанно
мы с тобой на них как будто живые
люди неуклюжие и смешные, друг друга любим
как будто. глупо.

она точно ждет,
подари ей это счастье простое.
эта девочка, пусть тебя бережет, а меня,
оставьте в покое.

Он позвонит, а ты не выворачиваешь
наизнанку сумочку, чтобы найти
телефон. Он предложит встретиться, а
ты не бросишься к зеркалу, вытряхивая
по пути содержимое шкафа. Он
предложит заехать, а ты ответишь, что удобнее встретиться уже в центре
города. Ты смотришь ему в глаза
свободно и открыто, так, что он первым
отводит смущенный взгляд. Ты не
комплексуешь и позволяешь себе
поправлять макияж при нем, в его же машине. Ты боковым зрением видишь,
как он смотрит на тебя. Ты знаешь, что
все эти взгляды означают и
безошибочно определяешь, когда
становишься для него чем-то большим,
чем просто симпатичная Барби. Ты все это время сидишь и задаешь себе лишь
один вопрос: «Какого черта я здесь
делаю?!» Ты даже знаешь ответ. А еще
ты понимаешь, что этот хороший,
милый, интеллигентный, воспитанный,
приятный во всех отношениях мальчик, влюбленный в тебя, никогда не станет
антибиотиком, никогда не сможет
поцарапать душу так, чтобы потом
хотелось сдохнуть, но вспоминать и
вспоминать… Он ждет приглашения на
кофе… Ты желаешь ему спокойной ночи. Успеваешь снять лишь левый сапог —
«Уже соскучился. А ты?!»… Лучше бы
тебе не знать, хороший мой. Пьешь на
кухне кофе и ненавидишь того, кто
превратил тебя в чудовище,
неспособное становиться для других «Кем-то большим».

И он ее мучает- расскажи мне, ну расскажи,
ерзает на коленях, тихонько курит,
Кто тебя научил всей вот этой лжи, кто
вложил в тебя столько дури,
Если такие были- как ты смогла их прожить?
Ну не молчи, покажи себя, покажи! Она выдыхает ему в лицо старую быль – не
помню. Не было никого до тебя, кроме окон
этих и комнат, не было никого, кто ломал
сустав за суставом, и если еще раз спросишь -
сойду с ума, тронемся всем составом.
Врешь ты все, обижается, не могла ты такая быть, я не верю, существовал же на свете кто-
то, кто хлопал дверью, кто обивал штукатурку
с твоего сердца, на новую – ляпал фрески,
выкройки делал с тебя, вот, остались одни
обрезки.
И у нее в голове что-то рвется, и даже с треском.

всё разбивается о кафель, мои прекрасные лаки от opi, твой айфон, мои часы, всё разбивается о кафель.
а потом ты подхватываешь меня на руки, пока я ещё в истерике и тоже опрокидываешь на кафель,
и целуешь-целуешь меня, я отталкиваю тебя, смотрю тебе в глаза, закрыв рот ладонью, которая перепачканная моей кровью
и целую тебя в свою ладонь, на губах вкус крови, ты лезешь под платье
и мы трахаемся, потому что по-другому это назвать нельзя никак.

отношения между нами вряд ли кто-то
называл раем,
мы отпустились, предварительно
замотав наши сердца в бинты.
а я как обычно думаю, что воздух,
который я так жадно глотаю, где-нибудь по дороге домой медленно
выдыхаешь ты.

когда я начинаю поддаваться
собственной дрессировке,
не курить неделями, не хранить билеты
и упаковки
не рыться в памяти как в кладовке
не трястись восхищенно над тем, что по сути хлам… он приходит, и все летит к ебеням.

— уходи, оборви все связи.
не здоровайся, не пиши.
- ты любила меня разве?
- я не чаяла в тебе души.

А ему, по повадкам, сто лет еще до тридцати.
У него вкус солёный, и море бурлит в груди.

И ему бы в плечо долго жаться, шептать: «Не уйди»,
Но за ним – цепь порогов, паутина дорог впереди,

Что казалось не важным, когда я его знала на вкус
И в его же рубашке оттенки тех глаз наизусть

Заучила, пила его взгляд, словно чай и мёд,
Протирала до дыр невзначай наше «наоборот»,

Прижималась губами, заглушая стук сердца окном, -
Приоткрытые рамы, а проблемы потом, все потом.

Мне бы плакаться маме, но хотелось, смеясь, закричать:
«Сохрани во мне шрамы, Боже, дай мне его начать!», –

Не стереть, не исправить, ни других, ни звонков, ни курить.
Он – всецелая память. Показатель, как надо любить.