Я безумен только при норд-норд-весте, когда ветер с юга, я с легкостью отличу сокола от цапли.
Аронофски абсолютно ебнутый, безумный и гениальный.
Я сегодня была на поминках бабушки. Она умерла полгода назад. Свиньи сидели и жрали. По подбородкам тек жир и водка. Они сидели и пиздели о чем-то, иногда смеялись и наливали еще. И жрали, жрали, ЖРАЛИ. В их желудках - бездна, иначе, как можно засунуть в себя столько еды. Я пила кофе. Я сидела прямо и молчала. Они говорили: "звОнит", меня тошнило, они говорили о своих дачах, ПОСЕВЕ ОГУРЦОВ И ПОМИДОРОВ, они говорили это на поминках моей бабушки. Я молчала. Под столом сжимались кулаки, слава богу они не пытались со мной заговорить. Я приветливо улыбалась и жевала мариованный огурец. А потом я вспомнила, что я жирная. Да, вот так. Это был мой повод расплакаться и свалить домой. Я сказала маме: "Мама, я жирная мразь. Мама, я хочу домой". Я вышла на воздух и задохнулась, я рыдала на улице, мрази-люди пялились на меня. А я ничего не могла сделать. Я просто шла и рыдала, меня трясло от злости. Я хотела, чтобы все они умерли. Я ничего не могла сделать. Был бы у меня пистолет, и я бы перестреляла их всех, прямо за столом, даже в лице бы не поменялась. А потом я бы смеялась. И плакала, наверное.
Я сейчас сижу и читаю Набокова. "Камера Обскура". Я давно так не волновалась, это совершенно не мой жанр, но меня захватило, кости ломит, руки дрожат, пульс учащен. Я докуриваю пачку, мне больно и приятно. Я полюбила карие глаза, я вижу только одни, правда. Далекие, невероятно. Я везде нахожу себя и свои образы, символы. Я в узоре кафеля. Я в буквах. Я в книгах. Вещи. Я в жестах, мимике. В частях, но не в целом. Я готова убить архетип, но не человека. Я хочу скинуть рояль на глупость и скудоумие в нем, но не живое же убивать. Впрочем, иногда и живое тоже. Но скорее пытать, причинять боль, всякую разную. Поэтому может я и не люблю никого.
…Умереть. Забыться. И все. И знать, что этот сон - предел Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть. И видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот объясненье. Вот что удлиняет Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
Почему режиссерам так нравится убивать Эндрю Скотта?
Безумье, скаредность, и алчность, и разврат
И душу нам гнетут, и тело разъедают;
Нас угрызения, как пытка, услаждают,
Как насекомые, и жалят и язвят.
Упорен в нас порок, раскаянье - притворно;
За все сторицею себе воздать спеша,
Опять путем греха, смеясь, скользит душа,
Слезами трусости омыв свой путь позорный.
И Демон Трисмегист, баюкая мечту,
На мягком ложе зла наш разум усыпляет;
Он волю, золото души, испепеляет,
И, как столбы паров, бросает в пустоту;
Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья
И, смело шествуя среди зловонной тьмы,
Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы
Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;
Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет
В вертепе нищенском иной гуляка праздный,
Мы новых сладостей и новой тайны грязной
Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;
У нас в мозгу кишит рой демонов безумный.
Как бесконечный клуб змеящихся червей;
Вдохнет ли воздух грудь - уж Смерть клокочет в ней
Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.
До сей поры кинжал, огонь и горький яд
Еще не вывели багрового узора;
Как по канве, по дням бессилья и позора,
Наш дух растлением до сей поры объят!
Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих
Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,
Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей
Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих
Нет криков яростных, но странно слиты в нем
Все исступления, безумства, искушенья;
Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье.
Оно поглотит мир одним своим зевком!
То - Скука! - облаком своей houka одета
Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник.
Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник
Ты знал чудовище утонченное это?!
Иногда я умираю. В последнее время - чаще. Сидишь себе, сидишь, а потом раз! И понимаешь, что процесс начался. Тихонечко погибаешь. Можно умирать долго-долго, несколько дней, недель, а можно умереть за 5 минут. Иногда и того меньше. А потом ты мертвый. Умершим тоже можно долго прожить. В последний раз я была умершей около трех часов. А иногда можно очень длительно умирать, но так и не умереть. Пойти на поправку, так сказать. Когда ты мертвый, у тебя есть только одно дело - воскреснуть. И вот когда я воскресаю - тогда можно жить, делать и дышать.
"Ты такая страшная, ошибка революции!". Я смеюсь уже 10 минут.
Я сам себе охуенный друг, враг, приятель, незнакомец.
Жан Поль Сартр "Герострат". Словно списано с меня, с той лишь разницой, что у меня нет револьвера и живу я не в Париже.
Не дай бог, хоть одна мразь завтра меня поздравит! Почему день, когда женщины вышли отстаивать свои права теперь имеет совершенно иной смысл? Какая заслуга в том, чтобы родиться женщиной? Зачем их в этот день поздравлять. Женщины свои права давно уже отстояли. Только был ли в этом смысл, если сейчас женщина сама стремится быть игрушкой и куклой мужчины? Зачем нужно было за это бороться, чтобы потом добровольно свои права отдать? Я человек, не кукла, не украшение. И я не хочу, чтобы мужчины завтра сделали этакий "широкий жест" и поздравили меня.
Каждый поход в магазин за одеждой - куча нервов, истерика и сопли-слезы. Я итак знаю, что я уродина. В рутине я не обращаю на это внимания, но вот в магазине…я захожу в примерочную, а выходит оттуда заплаканая дрянь. А потом я сажусь в такси и еду домой, всю дорогу рыдая. Почему я такая? Почему я такая уродливая? Мне так из-за этого тяжело.
Я позер. Даже стоя в переполненном автобусе, я играю свои роли.
Самые популярные посты