всё моё. я во всём

И ты пахнешь, как божество; от тебя прямо тянет морем.
Ты сидишь на краю земли, опустив в океан лодыжки.
У нас есть полкоробки спичек; мы город из них построим
Без намека на арены, ментовки и телевышки.
У нас есть полкоробки красок. Давай горизонт замажем,
Да так, чтоб до нас никак было бы не добраться.
У нас есть пять нот из семи; и этого много даже
Для того, кто вдвоем постигает тайны искусства танца.
У меня есть твоя рука: у тебя есть мое запястье.
У меня есть твои смешки; у тебя есть мои зарубки.
И мне очевидно, как пахнет искомое мною счастье,
И я знаю, что мое счастье по-женски сильно и хрупко.
Ты так пахнешь, что бог слизнул капли моря с твоих лодыжек.
Я ревную тебя к нему, хотя он за тебя в ответе.
И я счастлива только тем, что ты просто со мною дышишь.
В одно время и в одном месте.
На одной планете.

Мой напарник - исконный,
породистый одиночка;
шрамы, перстни, наколки и
седина в висках.
Ничего, на самом-то деле, не
помню точно,
до сих пор не пойму, как стала
ему близка.
Мой напарник знает, откуда
здесь дует ветер,
где зимуют раки и где они
ждут весны.
С ним непросто шутить, в
особенности о смерти.
Он не носит ножа, так как
знает, что делать с ним.
Рядом с ним я щенок,
восторженный и нелепый,
карамельная девочка в шёлке
и кружевах.
Так он смотрит в мои глаза и
сбивает пепел,
что не знаю, как я вообще до
сих пор жива.
У него высокие скулы,
стальные нервы, -
но в груди цветут эдельвейсы,
крылья режутся за спиной.
Помню, я была чьей-то женой,
и почти примерной;
он сказал -
" бросай это дело, идём со
мной".

Пока ты из щенка – в молодого волка, от меня никакого толка.
Ты приходишь с большим уловом, а я с каким-нибудь круглым словом,
Ты богатым, а я смотрю вслед чужим регатам,
Что за берега там, под юным месяцем под рогатым.
Я уже могу без тебя как угодно долго,
Где угодно в мире, с кем угодно новым,
Даже не ощущая все это суррогатом.

Но под утро приснится, что ты приехал, мне не сказали,
И целуешь в запястье, и вниз до локтя, легко и больно
И огромно, как обрушение бастиона.
Я, понятно, проснусь с ошпаренными глазами,
От того, что сердце колотится баскетбольно,
Будто в прорезиненное покрытие стадиона.

Вот зачем я ношу браслеты во все запястье.
И не сплю часами, и все говорю часами.
Если существует на свете счастье, то это счастье
Пахнет твоими мокрыми волосами.

Если что-то важно на свете, то только твой голос важен,
И все, что не он – тупой комариный зуд:
Кому сколько дали, кого куда повезут,
Кто на казенных харчах жиреет, а кто разут, -

Без тебя изо всех моих светоносных скважин
Прет густая усталость – черная, как мазут.

и ему становится страшно наедине
с этим зверем, с собою, с дырой в груди,
он берет телефон, набирает мне,
и зовет отчаянно: «приходи,
можешь даже злиться, припомнить мат,
попенять на мой ошалелый вид,
но мой демон страшен, когтист, космат,
и сейчас мне прямо в глаза глядит».

я к нему приезжаю какой-то час
или что-то около погодя.
он со мной не боится. со стен на нас
наши общие демоны зло глядят.

подари мне, Бог,
эту женщину,
и не дай никогда ей опомниться.
я за каждый вздох,
с нею скрещенный,
заплатил тебе больше, чем сторицей.

одолжи мне, Бог,
её горести,
если станут они неизбежностью,
чтобы мог финал
её повести
я украсить заботой и нежностью.

укажи мне, Господь,
грусти трещины
на душе её слишком доверчивой.
я люблю, я хочу
эту женщину.
вот и всё, - больше мне просить нечего….

помоги мне, Бог,
стать единственным,
пусть не первым, но Лучшим и стоящим
её нежных губ,
лаз таинственных,
поцелуев её, как сокровища.

подскажи ей, Бог,
что я – суженный,
её брат, её муж, её копия.
не случайный друг,
не отдушина,
не ночей одиноких утопия….

я смогу исцелить
грусти трещины
на душе её слишком доверчивой.
подари мне, Господь,
мою женщину!
вот и всё, - больше мне просить нечего!

пускайся в словесный бой, раскрои меня мысленно на пласты.
только помни: когда отступаешь ты - я стою за твоей спиной.

сохрани тебя Бог. и не только, конечно, Бог – сохрани тебя всё, что может тебя хранить.
этот грёбаный мир пока не настолько плох, чтоб совсем оборвать непрочную эту нить,
что связала меня с тобой; но ещё чуть-чуть – и окажемся мы на разных концах Земли.
что-то станет опорой – дай Бог – твоему плечу, и останется мне скучать. а ещё – молить
тормоза машин – чтоб они не давали сбой, и замок – чтоб закрыл ворота в безлюдный парк,
и удачу, конечно, – чтоб вечно была с тобой, и носки – чтоб они не теряли фабричных пар,
маяки – чтобы ты никогда не бродил во ржи, фонари – чтоб светили даже в глухую ночь,
и ещё – чтоб тебе не осточертело жить. помоги тебе всё, что может тебе помочь.

я прошу для тебя огня, чтобы руки греть, я прошу, чтоб на все твои письма пришёл ответ,
я прошу все лампы в доме твоём гореть, чтобы ты возвращался с работы в тепло и свет,
чтобы чайник, вскипая, издал долгожданный вздох, чтоб она умела любить тебя и шарлотку печь.
сбереги тебя Бог. и не только, конечно, Бог – сбереги тебя та, кто сможет тебя сберечь.

а он в неё c головою, как в омут.
зацеловал на сердце все её трещины.

он никогда не отдаст никому другому,
свою
бесконечно
любимую женщину.

Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо – я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но уже не денешься никуда.

она не любит тебя, больше тебя не любит
такое бывает, такая странная штука
и вроде ты спишь и вроде родные сны,
но как-то рефреном вертится сука, сука

и хочется номер впечатать в угрюмый ящик
в котором седьмые сутки ни строчки, ни звука
и написать ей стоящее настоящее
а получается только ну сука сука

она не любит тебя, прости, никогда не любила
ну может трахались, пили… такая штука
но это же прошлое это всего лишь "было "
она не помнит тебя, а значит ну - сука, сука

и хочется мимо пройтись с офигенной бабой,
чтоб виляла бедром в охуительной юбке.
мол, это просто, жить не пытаясь слабой
струей к тебе стечь в ладони… черт! сука, сука

дайте, кто-нибудь, сигарету!
и налейте в бокал вина!
я сегодня душой раздета,
я сегодня тоской пьяна!

что стоите? мне больно, больно!..
я пытаюсь его забыть..
я сегодня хочу быть вольной!
не любить его, не любить!..

Был один - носил на руках, называл меня богом данной, до остановки сердца меня целовал он. Уходила в спешке, едва примотавши раны, словно выбиралась из-под горящих завалов. Уходила, был профиль его мне под сердцем выбит, и свисала кожа и мясо, за спиной взрывался пластид.
Только самое страшное, последний удар навылет -
это то, что он меня продолжал любить.

Был еще один - этот был второй половиной, был он яблоком с ветки одной со мной. Мы стояли с оружием, наши смыкались спины, он поклялся - мы будем вместе и в жизни иной. Он любил меня - тяжелой своей любовью, той, что танком прокатывается по выгоревшей земле, и глаза его через ночь глядели по-совьи, и блестел кухонный нож на столе.

А вот третий был легким, радостным, теплым, он и жил - как будто шел по канатам, только я ступала по битым стеклам и его боялась увидеть рядом, я его отталкивала подальше, не дохнуть, не тронуть, не заразить, не умела брать его ласку, даже ни о чем не умела просить.

Вот сижу - и воздух в глотку сухую, так с трудом проходит и там дрожит.
Господи, подари мне любовь такую, чтобы от нее не сдыхать, а жить.

любовь любого человека может превратить в зверя.

так и я - искренне верил, что вот чуть помучаюсь, поднимусь по карьере, приду в ее маленький город и переверну там все!
я обрушу к ее ногам себя – такого большого, разного, преуспевшего!
а еще заплачу милиции/мафии/черту лешему, чтоб упечь того мудака куда-нибудь далеко и надолго.

очень хотелось слышать хруст костей и зубов суки.
ну а с ней мы будем жить вместе долго и счастливо, нянчить внуков, умрем в один день.

только я пришел, а она – все также красива, стройна, кареока,
говорит мне: «привет, » - а еще: «ты знаешь, я, в общем-то, счастлива и не одинока».
говорит: «Ты – хороший, да и вообще молодчина.
я, наверное, столького не добилась. зато есть ребенок, и еще вот - близкий мужчина».

и в конце – словно нож, словно яд, вводимый подкожно, –
тихонько добавила: «невозможное – невозможно».

и я брел домой, то ли жив, то ли мертв, постарев, и прихрамывая, как калека.

любовь меня уничтожила, но все-таки сделала человеком.

можно долго присматриваться к человеку, суммируя положительные качества, взвешивая их, как пакет с черешней, разбивать на спектры свои эмоции в стремлении проанализировать степень своей влюбленности или холодности, а можно просто, без всяких физико-математических вычислений, влюбиться, лишь подсмотрев случайно один жест.

и мне не подходит ни принц, ни нищий,
ни шут, ни король, ни чужестранец и ни сосед.
сердце мое молоточком стучит по днищу,
требуя пачку ментоловых сигарет.
я нравлюсь вам всем, как мороженое ребенку,
чувства со мной- полнометражный и редкий фильм,
но в середине показа всегда обрывается пленка.
и я никому не нужна,
и я никому не должна.
аминь.