Just Dance

Дело не в том. Не в этом. Ни в чём дело.
" Просто прости за всё" говорит каждый.
Я о тебе заботилась, как умела.
Так до сих пор люблю,
самой страшно…

Пора бы закончить этот психоделический бред

прекратить череду по тебе истерик

смыть косметику, успокоиться и сказать себе

" девочка, это глупо так бесконечно в кого-то верить"

Сколько их сидит у тебя в подрёберье, бриллиантов, вынутых из руды, сколько лет ты пишешь о них подробные, нескончаемые труды, да, о каждом песенку, декларацию, книгу, мраморную скрижаль – пока свет очей не пришлет дурацкую смску «Мне очень жаль». Пока в ночь не выйдешь, зубами клацая, ни одной машины в такой глуши. Там уже их целая резервация, этих мальчиков без души.

Детка-детка, ты состоишь из лампочек, просто лампочек в сотню ватт. Ты обычный маленький робот-плакальщик, и никто здесь не виноват. Символы латинские, буквы русские, глазки светятся лучево, а о личном счастье в твоей инструкции не написано ничего.

Счастье, детка – это другие тетеньки, волчья хватка, стальная нить. Сиди тихо, кушай антибиотики и пожалуйста, хватит ныть. Черт тебя несет к дуракам напыщенным, этот был циничен, тот вечно пьян, только ты пропорота каждым прищуром, словно мученик Себастьян. Поправляйся, детка, иди с любыми мсти, божьи шуточки матеря; из твоей отчаянной нелюбимости можно строить концлагеря.

Можно делать бомбы – и будет лужица вместо нескольких городов. Эти люди просто умрут от ужаса, не останется и следов. Вот такого ужаса, из Малхолланда, Сайлент Хилла, дурного сна – да, я знаю, детка, тебе так холодно, не твоя в этот раз весна. Ты боишься, что так и сдохнешь, сирая, в этот вторник, другой четверг – всех своих любимых экранизируя на изнанке прикрытых век.

Так и будет. Девочки купят платьишек, твоих милых сведут с ума. Уже Пасха, маленький робот-плакальщик. Просто ядерная зима.

А и все тебе пьется-воется, но не плачется, хоть убей. Твои мальчики – божье воинство, а ты выскочка и плебей; там за каждым такая очередь, что стоять тебе до седин, покучнее, сукины дочери, вас полгорода, я один; каждый светлый, красивый, ласковый, каждый носит внутри ледник – неудачники вроде нас с тобой любят пыточки вроде них.

Бог умеет лелеять, пестовать, но с тобой свирепеет весь: на тебе ведь живого места нет, ну откуда такая спесь? Стисни зубы и будь же паинькой, покивай Ему, подыграй, ты же съедена тьмой и паникой, сдайся, сдайся, и будет рай. Сядь на площади в центре города, что ж ты ходишь-то напролом, ты же выпотрошена, вспорота, только нитки и поролон; ну потешь Его, ну пожалуйста, кверху брюхом к Нему всплыви, все равно не дождешься жалости, облегчения и любви.

Ты же слабая, сводит икры ведь, в сердце острое сверлецо; сколько можно терять, проигрывать и пытаться держать лицо.

Как в тюрьме: отпускают влёгкую, если видят, что ты мертва. Но глаза у тебя с издевкою, и поэтому черта с два. В целом, ты уже точно смертница, с решетом-то таким в груди.

Но внутри еще что-то сердится. Значит, все еще впереди.

Нет, придется все рассказать сначала, и число, и гербовая печать; видит Бог, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать – этот мальчик в горле сидит как спица, раскаленная докрасна; либо вымереть, либо спиться, либо гребаная весна.

Первый начал, заговорил и замер, я еще Вас увижу здесь? И с тех пор я бледный безумный спамер, рифмоплетствующая взвесь, одержимый заяц, любой эпитет про лисицу и виноград – и теперь он да, меня часто видит и, по правде, уже не рад.

Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо – я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но не денешься никуда.

Все, поставь на паузу, Мефистофель. Пусть вот так и будет в моем мирке. Этот старый джаз, ироничный профиль, сигарета в одной руке.

Нету касс, а то продала бы душу за такого юношу, до гроша. Но я грустный двоечник, пью и трушу, немила, несносна, нехороша. Сколько было жутких стихийных бедствий, вот таких, ехидных и молодых, ну а этот, ясно – щелбан небесный, просто божий удар поддых.

Милый друг, - улыбчивый, нетверёзый и чудесный, не в этом суть – о тебе никак не выходит прозой.

Так что, братец, не обессудь.

Я сажусь за стол.
Ты садишься напротив.
Я смотрю на часы.
Ты заказываешь кофе и прощения.
В ожидании заказа наблюдаем со стороны за нашим разрушением.
Первой не выдержала преданность.
Как можно лгать человеку, который слышал твое сердце через паутинную кожицу и две-три косточки? Как ты можешь?
Как уязвим становлюсь я, когда раскрываю чужие тайны и затаскиваю поглубже, чтобы не то, чтоб никому их не выдать, а чтоб никто не смог догадаться о наличии твоих клеток на моей коже.
Второй не выдержала тоска.
Я так тосковал по тебе, рядом с тобой, далеко от тебя, что меня скрутило в узел и кинуло на дно чего-то мутного, а якорь нашелся сам.
Третьей не выдержала нежность. Она летала и летала между нами, а потом твоя стена раздавила ее в ничтожество, она стеклась к ногам. Там и осталась.
Четвертой не выдержала взаимность. Она треснула и посыпалась внутрь. А так как целым из нас остался только один, осколки были моими.
Пятым не выдержал я.
Встал, задвинул стул и вышел.
Мне сложно наблюдать. Это ведь я разрушаюсь.
А ты ждешь своего дурацкого прощения.
Но еще больше ждешь кофе.

— А ты знаешь, как обычно заканчиваются сказки?
— Конечно. Все Принцессы остаются с Драконами. Живут долго и счастливо. Очень долго, разумеется, ты ведь представляешь, сколько может прожить нормальный, здоровый, счастливый Дракон?
— Хм, … почему это с Драконами? А как же порядочные Принцы?
— Принцы? Принцы имеют ужасное свойство опаздывать. Понимаешь, пока Принцесса ждет Принца, всё свободное время она проводит с Драконом. Ну, и влюбляется потихоньку. Сначала вроде просто болтать начинает, как бы от скуки, мол, с кем еще в пещере и в плену поговоришь, а потом и увлекается – Драконы ведь потрясающие собеседники – начинает дружить. Дружит, дружит, дружит – и вдруг не может без своего дракона жить. То есть вообще.
— И в этот момент, как я понимаю, и появляется Принц.
— Да. Но, как ты понимаешь, уже поздно.
— А ты? Как же твой Принц?
— А что я? Я уже влюбилась. В своего Дракона.
— О, …а Принцу что скажем?
— Не знаю. Скажем, что дома никого нет..

— Может тебе книгу написать?

— Зачем?

— Генри Миллер говорит, что лучший способ забыть о женщине — это превратить ее в литературу.

- как тебе если погуляем по батоническому саду? - батоны собирать будем?

Я давлюсь прошлым и закрываю каждую ночь глаза с надеждой, что утром от него не останется и следа..
но если бы мне было предложено вернуться назад, я бы снова выбрала- тебя…

Никогда-никогда ничего не ждать! Ни автобуса на остановке, ни когда кто-то придет или позвонит. Чем сильнее ждешь, тем упорнее желаемое не хочет происходить. Надо учиться не ждать…

А ночи совсем не алмазные, и чай не горячий очень
А мы, как обычно, размазаны, по лету с названием «осень»
Никто никому не должен, никто нам не клялся в счастье.
Добьемся, наверно, позже - я слишком наивна, кстати.
Не пусто и даже не холодно, лишь в горле остался твой голос.
Я стала синонимом с городом, а сердце – с глаголом «кололось».
А ночи совсем не алмазные, и мы: ты и я – по отдельности.
Мы вместе по лету размазаны, в совсем неопознанной местности.
Вокруг сигаретное поле, вокруг сигаретный балкон.
Мы вместе – по слуху колет. Мы вместе. Мы в месте. В каком?

мам, я устала, меня подкосило слишком..
я стала тонкой, как вафельные коржи.
помнишь, ты в детстве любила читать мне книжки?
что ж не сказала хоть раз, как в них много лжи?

Но беру свой рецепт, выдыхаю "бля", и послушно бреду, как в бреду, в аптеку:
Добрый вечер, продайте хороший яд и лекарство от нужного человека,
потому что он слишком болит и жжет, потому что зависимость больше дозы,
мне его не хватает до "хорошо", а лечиться от этого слишком поздно, понимаете?
Впрочем, херня - война. Витамины, пожалуйста. Пачек восемь.Так, плохая привычка
сходить с ума. А в глазах - та осень. Конечно, осень…

Все мы падаем вниз. И не раз. И не Два.
Чувство, будто внутри тебя авиакатастрофы, когда-нибудь станет привычным.
И терпимыми станут в груди оголенные провода,
ежемесячная "хиросима" станет обычной…