À REBOURS

My friends are so distressed
And standing on
The brink of emptiness
No words I know of to express
This emptiness

наши песни - всё чаще в форме стансов,

нам ночами снятся странные танцы,

в переулках мы ищем роскошных женщин,

чтобы в них искать пошлость трещин

с подозрительностью иностранца.

нам не важно, кто первый запрыгнет в поезд,

кто задёрнуть в спальне гардины позволит,

кто заплатит за всех в ресторане.

мы придумали наших героев сами

и не терпим чужих устоев.

это песня для всех, кто губами робко

ищет тех, на ком закрыть свою скобку,

всех столкнувшихся с жизнью лбами.

всех с нагими живыми сердцами,

прячущих нежность в коробку.

мы не держим зла на друзей, не держим

в сердце напрасных остатков надежды,

мы любуемся солнцем устало.

мы верим - после заката всё станет,

обязательно станет прежним.

Ты, родившийся в ноябре,

в последнем месяце моей надежды,

глотаешь пилюли от депрессии

и улыбаешься.

Я перематываю старую кассету

на самый конец нашей песни и

надеваю мятую одежду.

Ты, родившийся в ноябре,

зарекаешься

любить до следующей осени.

Ты рисуешь на стене цифру восемь и

оставляешь меня.

я шепчу им ночные песни на уши,

смотрю прямо в глаза, что уже и уже,

я руками плету для них сети из ласки.

боже, куда же исчезли их души?

зачем эти вязкие пьяные сказки

скользят по винным виновным губам?

я предлога для звонких "останься!" не дам,

я уйду без цветов, без огласки.

у меня мечта однозначна, бесспорна.

я хочу, как к той, золотой, чудотворной,

приложиться губами к твоим ногам.

не размыкая ресниц, но

размывая границы,

презирая возможность остаться.

мимо брошенных пьяниц

на перекошенных пьяцца,

вдыхая запахи камня

и звуки вальса.

к горькой морской соли,

прочь от чумных застолий,

на десяток лет ли, на сто ли.

мимо заставненных окон,

мимо застав и мафии.

я выбираюсь из кокона

географии.

Italian I never dared to love

твои губы,

сжатые и потресканные,

белее мела.

как фрески на

стене той капеллы.

твои руки,

призванные управлять стихией,

бледны как лилии.

все наши стихи мы

распродали или пропили.

твои глаза -

два нераскрытых бутона,

два мёртвых павлина.

в них отражается пьяцца Навона

и небо Рима.

Я б тебя вымолила, наизнанку вывернула, все грехи вылизала б, пульс выровняла,

я б тебя выторговала. Но ты далеко, а мне не заснуть без колыбели твоего

имени.

Tu vas me détruire

Et je vais te maudire

Jusqu'à la fin de ma vie

воздух душит запахом осени,

и по асфальту поступью

тяжёлой проходит дождь.

дрожь

кустов препятствует покою мысли,

препятствует спокойствию вообще.

шов на чулках стремится ввысь и,

в районе голени превысив

скорость, скрывается в малиновом плаще.

твои голодные взгляды украдкой

храню в памяти как сувениры.

твои пальцы, твои лопатки,

твои ухмылки от полусладкого.

mon dieu, tu vas me detruire.

я открываю блокнот.

мне не выдавить ни слова.

блядь! мне

бы просто взглянуть на тебя в том платье,

чтобы снова начать рифмовать. а

ты, небось, жива-здорова,

подставляешь кому попало свой рот.

блядь! я пишу это славное слово

слюной через весь блокнот.

на моих шторах

развернулся театр теней.

и в воздухе висит повтором

the time you ran was too insane.

we'll meet again.

we'll meet again.

В твоих пустых глазах

мой ужас отражается закатом.

Они, как два бесстрастных циферблата,

укладывают мои помятые

мечты в отрезок между цифрами.

Я этими невысказанными рифмами

перекрываю громкость наготы,

мрак разрезая выстраданным

"ТЫ!"

В твоих пустых глазах

мой ужас превращается в разрушенные

города. Ты закрываешь уши мне

ладонями и тихо в небо выпускаешь

"ДА!".

Мы мерим дни моментами погони,

а ночи мы не мерим никогда.

ты дирижируешь потухшей сигаретой,

на среднем вспыхивает томный изумруд,

и в мягкий пурпур нового рассвета

окрашен мой полночный блуд.

над головами люстра дразнит хрусталём,

слезы из воска смело лижут скатерть.

в нашу отчаянную ночь вдвоём

мне так отчаянно хотелось плакать.

я вздрагиваю на другом конце стола,

я увядаю, как вчерашние букеты.

ты смотришь на меня, полуприкрыв глаза,

и дирижируешь потухшей сигаретой.

углубляясь во тьму, вижу лунные плечи,

вижу руки - мне целовать бы их вечно.

ты стоишь в темноте абсолютно голый,

запрещаешь мне рифмовать глаголы.

у нас такие разные вкусы, но

губы покусаны

одинаково.

я в толпе останусь неузнанной,

и, встряхнув тёмно-русыми,

возвращаться домой буду узкими,

но солнечными. к тебе, сизоусому,

от нежности мягко покусывающему,

от сладости тонко поскуливающему.

а пока я встречаю твой самолёт,

обвожу твой коралловый рот

бирюзовыми бусами.

я люблю тебя уже год.

у нас такие разные вкусы.

прошёл год.

залезая за платьем в комод,

думаю, как бы не вытянуть прошлое.

не пошло, но и

не нежно оно держит меня до сих пор

(и от этого тошно)

рукавами закатанными,

оплаканными закатами

и высмеянными восходами.

прошёл год, но и

это число поругано встречей.

я встречаю ещё один выцветший вечер

на полу. не изувечена,

но и не вылечена прошедшим временем,

я обнимаю вино коленями.

вечер печально светел, на ветер

надеется пепел, но у воды

свои планы. разбившись попарно,

звёзды смотрят туда, но,

делая это картинно,

награждают нас перспективой

довольствоваться их спинами.

и кроме кромки моря да

капли солнца в обрывке тюля,

ничто не выдаст возможность июля.

так повелось: нам достаётся часть.

ломоть, кусок, ни дать,

ни взять. хуже, чем память, -

только обязанность знать. она делает платья

тоньше и уже - кровать.