здесь слышен океан

отчим уехал. далеко. в сибирь. он там родился. к маме. она больна и, возможно, скоро умрет. и вот чувство такое. ты стоишь босиком в коридоре. одной ногой на второй. поперемнно почесываешь одну другой, и так неловко на душе. будто ты в кругу незнакомцев, а все вдруг заговорили о событии, где ты не была. и спросить нечего, и сказать тоже не можешь толком ничего. вот так и сейчас. я мнусь, сжимаюсь, выдавливаю полу улыбку, полу скорбь, с мамой же всё-таки проблемы, и повторяю всё то, что вторит ему бабушка, пожимая руку. а у меня наворачиваются слёзы. прожив с человеком месяцев 9-10, мне нечего сказать ему в дорогу длинной 4 дня, который едет проститься с умирающим самым дорогим человеком. я стою и столбенею от своего равнодушия. может, это от тоски за прошлым отчимом, что стал мне дороже папы? может, оттого, что где-то глубоко-глубоко мне кажется, что это именно он изменил мою маму до неузнаваемости. а я всё стою, перепрыгивая с ноги на ноги, опустив глаза вниз. и отчим, видно, тоже играет. или… я никак не разберу: он играет или всё это правда. я никогда не замечала в его взгляде чего-то настоящего, в нём самом никогда не замечала. да и что мне сказать человеку, с которым особо сильно и не говорила?

уже около часа раздумываю, как бы пост начать. на самом деле прошло от силы минут десять, но все же понимают: в таком случае время тянется как расплавленный сыр на теплой пицце, когда пытаешься урвать себе кусочек. да просто хотелось, знаете ли, хоть с самой собой поговорить об этом. я даже историчку нашу полюбила сегодня. нам, по правде сказать, вообще уроков о войне никто не делал. никто нам ничего не рассказывал. у нас многие чтят память так, про себя, молча, если уж не припихнуть "для галочки", потому что мама в детстве так велела, а сынок молодец, почтил минутку, а конфету потом целых две жевал. и кто же в ожидании желанной вкусняшки не помолчит секунд эдак шестдесят во имя дядюшек и тетушек, о которых и разузнать-то не подумает? откуда, скажите мне, такие взялись? у нас в семье, как полагается, часто вспоминают об этом, да и не только в канун праздника. а на день победы георгиевскими лентами не обвешивают квартиру, как дождиком на новый год, а по-человечески, душой отмечают. ну так вот. выходит, что половина моих знакомых, которые раскрывают рот при одном только упоминании похода в кино на фильм про войну, ничего не слышали о ней от родителей? да ладно? неужели 2/3 семей моего класса спокойно прожили сороковые года двадцатого века и даже бровью не повели? да что столько времени займёт рассказ ребёнку о чём-то действительно стоящем? их же дети не стыдятся, что не знаю ни одной песни военной, да что там песни, они фамилию Жуков впервые услышали, когда под надзором пары-тройки учителей газетку рисовали на школьную доску, опять-таки для галочки. зато про игроны мы всё знаем, как в вакрафте до 85 левела добежать - тут они у меня мастаки, ничего не сказать. да и лица нагло так скорчили, глазки повыпячили и готовы клевать за лишнее сказанное слово. а будут ли вообще когда-то готовы клевать того, кто девочку с соседнего двора за руки скрутит, готовы ли вообще будут хоть что-то сделать? они вот фыркают, смеются над тем, что люди тогда говорили. у нас это "не круто", ну слыхали вы, наверное, да? а отчего же они не посмотрят на душу тех людей, на настоящую, реальную их силу, на благородство? играл бы он в своих пиэспи, если б не те люди, от которых он демонстративно отворачивается? времени нет, представляете? два часа, деловые какие, выделить не могут на вещи, которые и правда не мешало бы знать, на вещи, которыми стоит гордиться и за пазухой каждый день носить. да я не осуждаю, просто остолбениваю от таких слов, от отношения такого… а кто-нибудь из этих занятых думал, что у людей тех и дети свои были, и мечты самые-пресамые заветные, и жить им побольше нашего хотелось, а вместо этого, забыв вообще, что такое отдельное "я", они автоматы похватали и на фронт. и не за свобю же шкуру, да и не за детей, а за всех! за всех! за бывшего друга, что когда-то предал, за девочку из квартиры напротив, что обидила, в самой сердце стукнула, за отца, что из семьи ушел, за мужика на улице, который милостыню просил - за всех… а кто из наших сейчас ради другого под танк ляжет? кто поделится самым сокровенным - жизнью? кто сделает хоть что-нибудь для чужого, незнакомого? кто? а все смеются… а когда уже начнут думать?

Лиза, прости, что я так долго не отвечала, просто не хотелось еще больше усугублять ситуацию, когда весь на нервах можно написать еще кучу всего, что потом хрен разберешь
прости мне то, что грубо ответила и вообще вела себя не как подруга, может, это было потому, что мы очень много времени провели вместе, почти как в лагере и, возможно, поднадоели друг другу
чего я так поздно написала? наверное, потому что боялась, боялась того, что ты не поймешь и начнешь и дальше упрекать, возможно такого бы и не случилось никогда, а может даже сейчас, я еще не достаточно хорошо тебя знаю, что бы предсказать твою реакцию
думаю, ты знаешь как это бывает: сначала начинаешь оправдывать себя и судить того, кто указывает на твои недостатки, потом ты или продолжаешь делать тоже самое, или просто забиваешь на все, а в конце ты начинаешь осознавать, что был не прав и стараться все наладить. вот что происходит со мной, когда мы ссоримся
и согласись, что это была одна из самых глупых наших ссор

в первом классе
каждого из нас
спрашивали
кем бы он хотел стать
когда вырастет

президентом!
врачом!
детективом!
кричали дети с места

подошла моя очередь
и я сказал
что не хотел бы стать убийцей
просто потому
что даже никому нельзя рассказать
о своих успехах

все посмеялись и забыли

каждый вырос и стал тем
кем пришлось
кроме меня
ведь никто так и не знает
что каждую ночь
я убиваю
в себе

когда нет тренировок, мне хоть в гроб ложись

когда-нибудь же это кончится. это дурацкое ощущение, что моя мама уже не такая моя, как раньше. и я вообще не уверена, тот ли она человек, каким была. я даже, признаться, не чувствую в ней той любви ко мне. и меня словно разрывает на части. я срываюсь и ору от страха, что вдруг мама начнет изменятся ещё сильнее, а сказать нельзя, ибо столько всего прилось ей перенести, и не имею я желания разрушать то, чего она так искренне желала. но это всё ранво невыносимая боль, о которой хочется взвыть, заорать, о которой хочется хоть кому-то рассказть, но оно ненужное, пустое, надоевшее бремя. и так хочется вырваться из этого, отпустить, но с каждой попыткой это хватает меня и запихивает еще глубже

— Дед, не умирай, слышишь?!
— Мне можно, я старый. Одно жалко — знать бы, когда война кончится…
— Весной кончится.
— Больно ты скорый сынок, до весны нам немцев не погнать.
— Весной 45-го. Я точно знаю! Мы эту Победу никогда не забудем, дед, понимаешь! Для нас 9 мая — самый главный праздник будет! Важнее Нового года. И Ветераны каждый год будут идти по главной улице, а все им будут цветы дарить и спасибо говорить. Минута молчания каждый год и через 10 лет, через 20 и через 40, через 70… всегда понимаешь, дед! И кино снимать будут. ПОТОМУ ЧТО ЕСЛИ БЫ НЕ ВЫ, НАС БЫ ВОБЩЕ НЕ БЫЛО!

"Туман"

— хэээй, это ведь ты робби? слышал, ты хороший футболист

— а я слышал, что вы разрушили брак моих родителей. это ведь вы дэвид? дэвид линдхиген?

— линдхаген

— один фиг. ну вот что, дэвид линдхиген: в итоге, она вернется к отцу, она до сих пор его любит. мама никогда не расстанется с папой так же, как я никогда не перестану слать джессике сообщения, от которых ей неловко.

тяни меня, птица, тяни за собой,
неси меня, птица, в город другой.
подхвати за лопатки и со мной улети,
да так, чтоб обратно пути не найти.

ноги и руки ты мне обвяжи,
а если брыкаться я буду, тихо скажи:
" не пугайся, глупая, и не кричи,
успокойся и чуть помолчи.

я всего лишь заберу отсюда тебя,
в тёплые мы улетим края,
где человеческое слово отныне
не заставит погрязнуть в трясине.

где сердца твоего оно не коснется,
где ливнем грусть не пронесется,
там будешь счастлива ты, прелесть моя,
не зная ужасов прежнего бытия. "

а после я перестану сопротивляться,
думаю, даже чаще начну улыбаться,
и так же тихо отвечу тебе:
" лети, не оставляй меня здесь на земле"

Когда слушающий не понимает говорящего, а говорящий не знает, что он имеет в виду, — это философия.

— давай вместе скажем, чего ты хотим. на счёт три

1, 2, 3…

- я хочу развестись

- крем брюле

Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжественное имя — грусть. Это такое всепоглощающее, такое эгоистическое чувство, что я почти стыжусь его, а грусть всегда внушала мне уважение. Прежде я никогда не испытывала ее — я знала скуку, досаду, реже раскаяние. А теперь что-то раздражающее и мягкое, как шелк обволакивает меня и отчуждает от других.

любила, когда мне пели её перед сном