ДУРНАЯ НАКЛОННОСТЬ

ты еще юн для таких страданий

где-то за океаном
лето любви упилось собственным смехом
а здесь
синь плывет в воздухе
лишенном всякой соли
разгар сентября
зной еще не выветрился из неба
листья бушуют
над раскаленными корпусами машин
чей-то смех звенит на улице
нахальный полуденный луч ползет по тетради
минуя наскоро набросанный логотип «Роллингов»
и движется к тщательно прорисованному чертежу
ты даже пытаешься смахнуть этот луч
но он, кажется, выбрал себе теплое местечко
на бумаге в синюю клеточку
как раз там
где не хватало решающего вектора
в таких случаях положено говорить «эврика»
и вот луч превращается в линию
ты прячешь улыбку в ладони
через минуту прозвенит звонок
и ребята сорвутся с мест
подобно воробьиной стае
и ты тоже
выбежишь наружу
в этот плавящийся день
чья дата аккуратно вписана в синие клеточки
там, где должна была находиться
давно знакомая схема математического маятника
нарисовано нечто полюбопытней
и так удачно завершено лучом
и это и есть лучший подарок
солнце в зените
ты подносишь руку козырьком к глазам
отсюда почти видна твоя родная высотка
сегодня
ты не ночуешь дома
сегодня
тебе пятнадцать.

Tofu and Potatoes

Noon
We are playing house and you are chopping vegetables. “Come here, ” you say, slipping a piece of pepper inside my mouth. I taste nothing but your fingers. Outside it snows, the bay gray wind. We turn on too many lights, sit at the table. “We should have a dog right now, ” you say. Pepper flecks your teeth but I love you anyway, at least that’s what my throat tells my mouth.

7 p.m.
It is evening and the dark climbs through the window, sits down beside us on the couch, demands the remote control. We curl our legs together, socks to socks, my hand pressed on your lower belly. “What if you suddenly stopped breathing, ” I say, imagining your death, the funeral, the useless black shoes. I smile, bury my nose in your dirty dark hair.

10:30 p.m.
In the bathroom our clothes lay scattered like dead bodies. This can’t be helped. The water is warm but not hot, shadows washing us like soap. We are too pale, our skin covered with purple soft highways, rivers, freeway exits. “Once I saw a truck named God, ” I say, because your body is more perfect than mine. We dry with thick white towels, sit down on the floor. The clock ticks.

Midnight
The wreckage of our bodies in bed does us no favors, it sinks us in, pulls us under. You move too fast, take too much. “Leave something for me, ” I want to say, but I concentrate on your breathing, the words I can’t hear. Years from now I’ll remember these words, soft, voiceless; whispered with the taste of potatoes and last night’s garlic bread.

Cinthia Ritchie

всех люблю, все классные. берегите себя что ли, засранцы.

host

by Jennifer Grotz

December 28, 2011

If a boat on water
asked the water to be still,
that's the nature of my want.
You wash over me in gusts.
Few things can be held in hand,
fewer than the mind.
And the heart, holder
of innumerable devotions,
has no compass, only scale
to overcome the soul's
indifference. The eyes are doors
but otherwise are useless.
There are many ways
to navigate, to be misled.
So I will be restless.
No, I will be still.

From The Needle by Jennifer Grotz. Copyright 2011 by Jennifer Grotz. Excerpted by permission of the publisher, Houghton Mifflin Harcourt.

Traveler

by Devin Johnston

December 28, 2011

From the foot of Cotopaxi
and across the Gulf

a Blackburnian warbler
follows a pulse,

follows Polaris
and the Pole's magnetic field

through travail
and travel's long ordeal,

until he drops
to a black walnut's
pinnate leaves

tossing like waves
in the North Sea

and glances toward
my lamplit, stationary world
of smooth planes:

against a cloud,
his throat's flame.

From Traveler by Devin Johnston. Copyright 2011 by Devin Johnston. Excerpted by permission of the publisher, Farrar, Straus and Giroux, LLC.

We follow white blazes and sing to forget the hours,
the days, the weeks like rocks in our stomachs.

You bring me water from a spring, unstrap
my pack. Show me where it hurts, you say,

but I won’t let you touch me. My fingers throb
with thaw, and I show you three constellations—

an unrivaled beauty, a hunter, and a mother bear
with three cubs trundling towards the north star.

You set fire to our maps and give your faith
to the voyaging starlight. Night arrives with clouds,

so I close my eyes to see what is burning.
We find paw prints and rush down the mountain,

but we are still afraid, so we make love
in a Confederate graveyard, my back scratched

by frost and brown leaves. We are quiet, even though
there are no birds and no moon to hear us.

Because we’re lost. Because pleasure is stronger
than fear, and I am afraid of everything.

Because you are fluent in the gray language of winter.
Because we must admit we’re wrong—we can’t find

our way by the stars. And we can’t remember what
we came here searching for, but we found our names

on separate trees. We found a dead cub in the snow,
something so innocent it could not be saved.

Traci Brimhall

смешав языки Бог разделил народы и превратил каждый народ в узника собственного языка

я ощутил себя таким узником наткнувшись на замечание Кьеркегора об «известном романе» Стена Блихера «Две недели в Йилланде»

никогда подумал я этот роман не переведут на русский и я никогда его не прочту

никогда не узнаю чем примечателен этот роман как зовут его персонажей чем они занимаются

потом я сообразил что возможно роман переведен на английский или немецкий

но тут же мне пришло в голову что вряд ли все датские романы переведены на английский или немецкий

и следовательно есть такой датский роман который я никогда не прочту даже в переводе

я захлопнул «Послесловие» Кьеркегора и поставил его на полку

какой смысл читать книги если все их никогда не прочтешь

так говорила мне моя мать призывая к умеренности в умственном труде

помню я сердился на нее и считал недалекой но теперь понимаю что она была намного мудрее меня

человеку не суждено обойти ограничения наложенные Богом преодолеть стены возведенные им

не стоит и пытаться

Бог сказал «плодитесь и размножайтесь» но он не сказал «пишите и читайте философские трактаты и романы»

смешав языки он ясно дал понять что не заинтересован в распространении письменности и международных контактах

и никакой станок Гутенберга и никакой Project Gutenberg ничего в положении литературы не изменят

даже если все человечество со временем перейдет на эльфийский язык в библиотеках останутся книги написанные на других языках

и нет таких труб гром которых обрушил бы стены языковой темницы

человек рождается в лингвистических оковах и умирает в них сколько бы языков он ни изучил

тебе не хватило страсти
или упорства в страсти
или может быть доверия
к страсти

ты стал любить книги
о бесконечном вместо
самого бесконечного

ты стал любить книги о страсти
а в тебе самом страсть
между тем
угасла

время шло
и ты перестал
читать книги
о бесконечном

посмотри
кем ты стал

вот так
чувак

застрелись

________________________________
«Современное спекулятивное мышление сделало все, чтобы позволить индивиду объективно выйти за пределы самого себя, – однако на деле этого просто нельзя сделать. Экзистенция налагает сдерживающие ограничения, и если бы философы в наши дни не превратились в торговцев карандашами, обслуживающих мелкое предприятие фантастического мышления, они тотчас бы обнаружили, что самоубийство – это единственное хоть сколько-нибудь практическое толкование подобных усилий». – С. Кьеркегор. «Заключительное ненаучное послесловие».

Слышу легкий театральный шорох
И девическое “ах”-
И бессмертных роз огромный ворох
У Киприды на руках.
У костра мы греемся от скуки,
Может быть, века пройдут,
И блаженных жен родные руки
Легкий пепел соберут.

тебе со мной страшно мне с тобой скучно