Breck Road Lover

Alaska.
Just wait.
Wait.

У нас пасмурно. Солнце еле проглядывает сквозь облачную завесу, свет странным образом рассеивается, обволакивая предметы. Я думала, туман у меня в голове - обычное дело после ночи без сна, но оказалось что он на самом деле есть. Он не стелется по земле, как в полях, лугах или на пляже, а просто стоит в воздухе, делает картину расплывчатой и мягкой, а контуры - дымчатыми. Ветер порывистый, накатывает то и дело с настойчивой мощью, не совсем холодный - чувствуется, что это дыхание весны, хоть и такое неприветливое. В довершение этого громкие крики ворон. Идеальная погода. Этой ночью я заново пережила Грозовой Перевал, остались заключительные страницы. Чтобы в тишине, не отвлекаясь ни на что, дочитать их пришлось свернуть с обычного пути и сесть на мокрую скамью в аллее (которая лишь смутно напоминает настоящую аллею, но при наличии воображения деревьев прибавляется, шестнадцатиэтажки исчезают, ржавые фонари с облезающей бледно-фиолетовой краской загораются, а ветер дует не из-за МКАДа, а с вересковых полей, еще не избавившихся от грязного сырого снега). Понять, в какой момент ты уже закрыл книгу и покинул прогнившую лавку, встав в дальнем конце восемнадцатого века посреди асфальтированной дорожки, не представляется возможным. Когда чувствуешь подобную неопределенность, старайся как можно лучше слиться с пейзажем, позволяя ветру играть твоим телом, как ему вздумается. Не открывай глаза, пока не закружится голова, пока не потеряешь равновесия, пока шарф не сделает отчаянную попытку сорваться с шеи и броситься в лужу, надеясь утопиться в мутной воде, омывающей подошвы твоих ботинок. Тогда самое время откаменеть и пройтись туда-сюда по дорожке, освободить утомленные волосы, дав им немного поноситься вместе с шарфом. Даже странно, что при таком ветре возможно уловить странно чужой запах, исходящий от вязаной бордовой змейки. Разве это твой запах? Вот именно, не мой, а твой. Теперь еще более отчетливо чувствуется призрачное присутствие за спиной. Отвлечься? Конечно, нет лучшего способа, чем вальс под ледяной моросью вдоль и поперек аллеи-неаллеи. Моим ногам как раз недоставало еще парочки страстных соприкосновений с лужами. Наконец я перебесилась и остановилась посреди огромного серого моря, разразившись самым адским смехом, который когда-либо выплевывали мои бедные простуженные легкие. Продолжая смеяться над прохожими, неспособными понять причину моей эйфории, я понеслась домой в мечтах о чашке какао и ознобу, трусливо укрывшемуся в складках не такого уж и теплого одеяла. Пока я записывала этот бред, туман рассеялся, а солнце совсем скрылось за облаками, окончательно превратив подступающую весну в отступающую осень. Чтобы убедиться в ложности этого ощущения, можно открыть окно и подышать немного - мой нос ведь не обмануть. Какао приторное и уже остыло. Грозовой Перевал жестоко захлопнул ворота, едва я успела сделать шаг за его пределы. Теперь он остался далеко позади, хотя еще не окончательно скрылся из вида. Его уже почти поглотил туман, пригнанный с вересковых полей моим не совсем холодным порывистым ветром. Холмы впереди, сзади и слева, болота и пролески по обеим сторонам дороги. Вот дорога утопает в слякоти и постепенно растворяется, извиваясь между моих глаз и дальше - из переносицы прямо на север. Перевожу взгляд из стороны в сторону, размывая туманом (на сей раз тем, что в моей голове) две грязные топкие колеи, оставленные еще после первого знакомства с Перевалом этими самыми глазами. Больше они не видят ничего, кроме бледного призрака Кэтрин и строк, буква за буквой вдавливаемых в белый лист. Я успела уже перенять хмурый взгляд Хитклифа исподлобья и несколько раз за ночь прогнать призрака из прихожей с помощью горящей свечи (самой настоящей свечи, предназначенной для таких вот ночей). Не люблю писать концовки чего бы то ни было, поэтому пусть в конце останется туман и сырость

Пришел доктор Клифтон. Он послушал ритмы моего сердца и задал ряд вопросов:

— Бессонница? Нерегулярный сон? Ночные кошмары? Я трижды кивнула.

— Так я и думал.

Он сунул градусник мне под язык, после чего встал со стула и подошел к окну. Стоя ко мне спиной, он спросил:

— Какие книги вы читаете?

Я не могла внятно ответить из‑за градусника во рту.

— Вы читали «Грозовой перевал»?

— Угу.

— А «Джен Эйр»?

— Угу.

— «Чувство и чувствительность»?

— Угу.

Он обернулся и посмотрел на меня очень серьезно.

— И, надо полагать, вы прочли эти книги не по одному разу?

Я кивнула; он нахмурился.

— Перечитывали многократно?

Еще один мой кивок; морщины на его лбу стали глубже.

— Начиная с юного возраста?

Его вопросы меня озадачили, но, поскольку они задавались с самым серьезным видом, я сочла нужным кивнуть еще раз.

Его глаза под темными бровями сузились в щелки. Я уже не сомневалась в его способности так запугать пациента, что тот срочно пойдет на поправку лишь ради того, чтобы скорее избавиться от доктора.

Он склонился надо мной, чтобы взглянуть на показания градусника.

Вблизи люди выглядят не так, как на расстоянии. Темные брови остаются темными, но теперь вы можете разглядеть в них отдельные волоски, оценить их толщину и густоту. Самые крайние и самые тонкие, почти невидимые волоски тянулись от его бровей в направлении висков и ушных раковин. В порах кожи густо чернели точки пробивающейся щетины. А вот и это: чуть заметное колебание ноздрей и подергивание в уголках рта. До сих пор я воспринимала эти мимические спазмы как признак строгости и высокомерного отношения к собеседнику — в данном случае ко мне; однако теперь, увидев его лицо всего в нескольких дюймах от своего, я подумала: а вдруг это нечто иное? Возможно ли такое, что доктор Клифтон втайне надо мной смеялся?

Он извлек градусник из моего рта и, скрестив на груди руки, объявил диагноз:

— Вы страдаете от хвори, которой подвержены многие впечатлительные и романтически настроенные леди. Основными ее симптомами являются частые обмороки, хроническая усталость, отсутствие аппетита, подавленное настроение. С одной стороны, случившийся кризис вполне можно объяснить склонностью к прогулкам по болоту под ледяным дождем при отсутствии надлежащих водонепроницаемых средств защиты, но глубинную причину этого следует искать в какой‑то эмоциональной травме. К счастью, в отличие от героинь ваших любимых романов, ваш организм не был ослаблен лишениями, характерными для жизни в прежние, более суровые и менее здоровые столетия. Вы не страдали с юных лет ни от чахотки, ни от полиомиелита, ни от букета различных заболеваний, порождаемых антисанитарией. Посему у вас есть шанс остаться в живых.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я не смогла отвести взгляд, когда он строго произнес:

— Вы плохо питаетесь.

— У меня нет аппетита.

— L’аррetit vient en тапgеапt.

— Аппетит приходит во время еды, - машинально перевела я.

— Совершенно верно. Аппетит к вам вернется, но вы должны будете проделать свою половину пути ему навстречу. Вы должны захотеть, чтобы он вернулся.

Теперь настала моя очередь хмуриться.

— Курс лечения несложен: хорошее питание, отдых и еще вот это… — Он сделал запись в своем блокноте, а затем вырвал страницу и положил ее на столик у кровати. - При неукоснительном соблюдении режима слабость и хроническая усталость пройдут в течение нескольких дней.

Он убрал в саквояж свое хозяйство и встал, готовясь уйти, но в последний момент обернулся.

— Я еще хотел спросить о снах, которые вас беспокоят, но если вы не желаете беседовать на эту тему…

Я взглянула на него холодно.

— Не желаю.

— Что ж, так я и думал.

Уже в дверях он попрощался со мной взмахом руки и был таков.

Я потянулась к столику за рецептом. Энергичным размашистым почерком на листке было написано: «Сэр Артур Конан Дойль. Рассказы о Шерлоке Холмсе. По десять страниц дважды в день вплоть до окончания курса».

— Тринадцатая сказка

Я никогда не приступаю к чтению, не заняв перед тем надежную позицию. Эту привычку я завела с семилетнего возраста, после того как однажды, сидя на каменной ограде и читая «Детей вод», слишком увлеклась картинами подводного мира и бессознательно расслабила мышцы, но вместо свободного парения в текучей стихии, которое так живо мне представлялось, совершила свободное падение вниз головой и получила нокаут от удара о землю. В память об этом у меня на лбу остался шрам, обычно прикрываемый челкой. Чтение – дело небезопасное.

— Тринадцатая сказка