синева

Было то в тёмных Карпатах,
Было в Богемии дальней…

Впрочем, прости… мне немного
Жутко и холодно стало;
Это — я помню неясно,
Это — отрывок случайный,
Это — из жизни другой мне
Жалобный ветер напел…

Верь, друг мой, сказкам: я привык
Вникать
В чудесный их язык
И постигать
В обрывках слов
Туманный ход
Иных миров,
И тёмный времени полёт
Следить,
И вместе с ветром петь;
Так легче жить,
Так легче жизнь терпеть
И уповать,
Что тёмной думы рост
Нам в вечность перекинет мост,
Надеяться и ждать…

Жди, старый друг, терпи, терпи,
Терпеть недолго, крепче спи,
Всё равно всё пройдёт,
Всё равно ведь никто не поймёт,
Ни тебя не поймёт, ни меня,
Ни что ветер поёт
Нам, звеня…

Октябрь 1913 (26 августа 1914)

боже, какая находка! до трепета внутри…

Где связанный и пригвожденный стон?
Где Прометей - скалы подспорье и пособье?
А коршун где - и желтоглазый гон
Его когтей, летящих исподлобья?

Тому не быть - трагедий не вернуть,
Но эти наступающие губы -
Но эти губы вводят прямо в суть
Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба.

Он эхо и привет, он веха, - нет, лемех…
Воздушно-каменный театр времен растущих
Встал на ноги, и все хотят увидеть всех -
Рожденных, гибельных и смерти не имущих.

История одной любви

Что нужно человеку, чтоб в любви
Он сильным был?
Не самая ли малость?
Слегка утихомирить жар в крови
Иль вовсе разлюбить, чтоб не осталось
В душе следа…
Но упаси нас Бог
От участи подобной и от рая,
В котором я, не избежав тревог,
Живу, мечусь – и выхода не знаю,
Когда люблю я сам – то становлюсь
Беспомощным и слабым, но счастливым.
Когда я не люблю – такая грусть! –
Бесчувствен я, как ствол поникшей ивы,
Вьюнком обвитой… груб я, как утес,
В который бьется море безответно…
Как храм, где пролили так много слез
Молящие о чуде беззаветно…
О Бог любви! Растерянно к тебе,
Несчастный, сильный, простираю руки…
Дай силу одолеть себя в борьбе,
Дай смелость мне и научи науке –
Как мне сказать – «Я не люблю тебя!»
Той слабой девочке?…
Нет, не могу я…
И вновь скажу «люблю» ей, не любя,
В который раз,
В который раз солгу я…
Дай силу мне, могучему,
Хоть раз…
Но как сказать,
Когда в моей лишь власти –
Сиянье чистых, увлажненных глаз,
И нежность губ,
Чуть дрогнувших от счастья…
И трепет сердца, полного любви,
Что бьется для меня, для одного лишь
И радуется лишь моей любви,
Которой – нет…
О, дай мне силу воли сказать…
Но кто посмел бы, кто бы смог
Родник засыпать, растоптать цветок
Безжалостно сломать побег весенний-
Расправиться с журчаньем и цветеньем…
Взгляни, она ко мне стремится вновь,
Она спешит сюда –
Все ближе, ближе…
Она летит, её пьянит любовь –
Она уж на пороге…
(Не молчи же, о сердце!
«Не люблю тебя!» скажи… ;)
Все, что она имеет и имела,
Мне вместе с жизнью в дар приносит смело,
Всё - с безоглядной щедростью души.
О Бог любви!
Мне можешь только ты помочь!
К тебе я простираю руки;
Чтоб сразу оборвать её мечты,
Чтобы мои не продолжались муки, -
Скажу ей все я, правды не тая,
Скажу ей все – по совести, по чести…
«О, ты пришла, любимая моя?
Единственная, наконец мы вместе!»

Дидона и Эней

Великий человек смотрел в окно, а для нее весь мир кончался краем его широкой, греческой туники, обильем складок походившей на остановившееся море. Он же смотрел в окно, и взгляд его сейчас был так далек от этих мест, что губы застыли, точно раковина, где таится гул, и горизонт в бокале был неподвижен. А ее любовь была лишь рыбой -- может и способной пуститься в море вслед за кораблем и, рассекая волны гибким телом, возможно, обогнать его… но он -- он мысленно уже ступил на сушу. И море обернулось морем слез. Но, как известно, именно в минуту отчаянья и начинает дуть попутный ветер. И великий муж покинул Карфаген. Она стояла перед костром, который разожгли под городской стеной ее солдаты, и видела, как в мареве костра, дрожавшем между пламенем и дымом, беззвучно рассыпался Карфаген задолго до пророчества Катона.
1969 г.

«О капитан! Мой капитан!..»

О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершен, Все бури выдержал корабль, увенчан славой он. Уж близок порт, я слышу звон, народ глядит, ликуя, Как неуклонно наш корабль взрезает килем струи. Но сердце! Сердце! Сердце! Как кровь течет ручьем На палубе, где капитан Уснул последним сном! О капитан! Мой капитан! Встань и прими парад, Тебе салютом вьется флаг и трубачи гремят; Тебе букеты и венки, к тебе народ теснится, К тебе везде обращены восторженные лица. Очнись, отец! Моя рука Лежит на лбу твоем, А ты на палубе уснул Как будто мертвым сном. Не отвечает капитан и, побледнев, застыл, Не чувствует моей руки, угаснул в сердце пыл. Уже бросают якоря, и рейс наш завершен, В надежной гавани корабль, приплыл с победой он. Ликуй, народ, на берегу! Останусь я вдвоем На палубе, где капитан Уснул последним сном.

Перевод М. Зенкевича

В полях, под снегом и дождем, Мой милый друг, Мой бедный друг, Тебя укрыл бы я плащом От зимних вьюг, От зимних вьюг. А если мука суждена Тебе судьбой, Тебе судьбой, Готов я скорбь твою до дна Делить с тобой, Делить с тобой. Пускай сойду я в мрачный дол, Где ночь кругом, Где тьма кругом, - Во тьме я солнце бы нашел С тобой вдвоем, С тобой вдвоем. И если б дали мне в удел Весь шар земной, Весь шар земной, С каким бы счастьем я владел Тобой одной, Тобой одной.

Тебя я встречу где-то в мире, За далью каменных дорог. На страшном, на последнем пире Для нас готовит встречу Бог. 1902

Ваш нежный рот — сплошное целованье…
— И это всё, и я совсем как нищий.
Кто я теперь? — Единая? — Нет, тыща!
Завоеватель? — Нет, завоеванье!

Любовь ли это — или любованье,
Пера причуда — иль первопричина,
Томленье ли по ангельскому чину —
Иль чуточку притворства — по призванью…

— Души печаль, очей очарованье,
Пера ли росчерк — ах! — не всё равно ли,
Как назовут сие уста — доколе
Ваш нежный рот — сплошное целованье!

Декабрь 1918

Alter ego

Как лилея глядится в нагорный ручей,
Ты стояла над первою песней моей,
И была ли при этом победа, и чья,
У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья?

Ты душою младенческой всё поняла,
Что́ мне высказать тайная сила дала,
И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить,
Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить.

Та трава, что вдали на могиле твоей,
Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей,
И я знаю, взглянувши на звёзды порой,
Что взирали на них мы как боги с тобой.

У любви есть слова, те слова не умрут.
Нас с тобой ожидает особенный суд;
Он сумеет нас сразу в толпе различить,
И мы вместе придём, нас нельзя разлучить!

Январь 1878 г.

Это стихотворение посвящено Марии Лазич, возлюбленной поэта, которая погибла, заживо сгорев в огне.

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

1834

Только пепел знает, что значит сгореть дотла.

Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:

не все уносимо ветром, не все метла,

широко забирая по двору, подберет.

Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени

под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст.

И слежимся в обнимку с грязью, считая дни,

в перегной, в осадок, в культурный пласт.

Замаравши совок, археолог разинет пасть

отрыгнуть; но его открытие прогремит

на весь мир, как зарытая в землю страсть,

как обратная версия пирамид.

" Падаль!" выдохнет он, обхватив живот,

но окажется дальше от нас, чем земля от птиц,

потому что падаль - свобода от клеток, свобода от

целого: апофеоз частиц.

1986

Гроза идет

Движется нахмуренная туча, Обложив полнеба вдалеке, Движется, огромна и тягуча, С фонарем в приподнятой руке. Сколько раз она меня ловила, Сколько раз, сверкая серебром, Сломанными молниями била, Каменный выкатывала гром! Сколько раз, ее увидев в поле, Замедлял я робкие шаги И стоял, сливаясь поневоле С белым блеском вольтовой дуги! Вот он — кедр у нашего балкона. Надвое громами расщеплен, Он стоит, и мертвая корона Подпирает темный небосклон. Сквозь живое сердце древесины Пролегает рана от огня, Иглы почерневшие с вершины Осыпают звездами меня. Пой мне песню, дерево печали! Я, как ты, ворвался в высоту, Но меня лишь молнии встречали И огнем сжигали на лету. Почему же, надвое расколот, Я, как ты, не умер у крыльца, И в душе все тот же лютый голод, И любовь, и песни до конца! 1957

О небо, небо, ты мне будешь сниться! Не может быть, чтоб ты совсем ослепло И день сгорел, как белая страница: Немного дыма и немного пепла! 24 ноября 1911, 1915(?)

Розовый рот и бобровый ворот —
Вот лицедеи любовной ночи.
Третьим была — Любовь.

Рот улыбался легко и нагло.
Ворот кичился бобровым мехом.
Молча ждала Любовь.

Солнце — одно, а шагает по всем городам.
Солнце — моё. Я его никому не отдам.

Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. — Никогда.
Пусть погибают в бессменной ночи города!

В руки возьму! Чтоб не смело вертеться в кругу!
Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу!

В вечную ночь пропадёт — погонюсь по следам…
Солнце мое! Я тебя никому не отдам!

Февраль 1919