lehrer. vater. liebster.

Р.Риггз

Ты обожаешь итальянскую кухню, хочешь до конца жизни есть только прошутто, минестроне и лазанью. Да, это вкусно. Это твое право. Но если ты встречаешь человека, который объедается бургерами и картошкой фри и знать не желает ничего другого, то лучше вам не садиться за один стол. Даже если ты переманишь его на свою сторону, обмотаешься спагетти, запихнешь в рот мясной шарик, то все равно рано или поздно тот второй начнет шариться по забегаловкам в поисках мясистого чизбургера и молочного шейка. Не навязывай свои вкусы и себя. Ищи того, кто о тебе мечтает. Поверь, это проще, чем переделывать или перебивать другому аппетит.

Карина Соловьёва/Доронина

Есть свойство, по которому можно раз и навсегда отличить благородного человека. Благородный человек воспринимает любое несчастье как расплату за собственные грехи. Он винит лишь себя, какое бы горе его не постигло.

Сергей Довлатов

Женщина является не только отражением желаний мужчины, но и совокупностью его моральных принципов и ценностей, мерилом его собственного достоинства и только по тому, какой женщиной он стремится обладать, можно определить, кем является он сам.

©

Мне кажется, что у многих читателей «Маленького Принца», людей, очарованных этой великой французской книгой, не раз возникало ощущение ее недосказанности, незавершенности. Неслучайно, многие считают загадочную, похожую на самоубийство смерть военного летчика де Сент-Экзюпери истинным финалом «Маленького Принца».
Автор «Маленького Принца» действительно обрывает повествование, оставляет последний лист чистым. Он словно говорит нам: «Допишите конец. Вы ведь знаете этого мальчика. Он в вас».
Но если он в нас… И тут вопрос. превращается из литературоведческой сентенции в набат: «Зачем этот мальчик покончил жизнь самоубийством?»
В каждом когда-то жил ребенок — он мог, словно рентген, просветить насквозь пообедавшего удава. Или увидеть живого барашка в коробке, нарисованной на бумажном листке. Но главное — он знал правду, он знал все как есть. У него не было двойного дна. Он сам был и маленькой планетой, и космосом вокруг нее. Он был всем, самой жизнью. Но где он теперь? «Зачем этот мальчик покончил жизнь самоубийством? "
Мы превратились во „взрослых“.

„Взрослые, — пишет Антуан де Сент-Экзюпери, — очень любят цифры.
Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут:
„А какой у него голос?
В какие игры он любит играть?
Ловит ли он бабочек?“
Они спрашивают:
„Сколько ему лет?
Сколько у него братьев?
Сколько он весит?
Сколько зарабатывает его отец?“ И после этого воображают, что узнали человека“.
Мы превратились в таких „взрослых“.
Мы стали „Королями“, для которых все — поданные.
Кто-то превратился в „Пьяницу“, которому совестно, что он пьет, и он пьет, чтобы забыть, что ему совестно.
Многие стали „Деловыми людьми“, которым кажется, что они владеют звездами, хотя на самом деле в их ведении — одни закорючки.
Некоторые живут как „Фонарщик“ — когда-то они помогали людям, а теперь просто следуют привычке включать и выключать свет. Наконец, все взрослые стали „Географами“ и больше „не отмечают цветы“ на карте, потому что „цветы — эфемерны“.
В нас проросли семена зловредных баобабов.
„Если баобаб не распознать вовремя, потом от него уже не избавишься, — предупреждает Маленький Принц. — Он завладеет всей планетой.
Он пронижет ее насквозь своими корнями. И если планета очень маленькая, а баобабов много, они разорвут ее на клочки“.
Вообще, это очень просто — встал поутру, умылся, привел себя в порядок и сразу же приведи в порядок свою планету.
Баобабы надо непременно выпалывать каждый день, как только их можно отличить от будущих розовых кустов.
Молодые ростки у них почти одинаковые…»

Антуан де Сент-Экзюпери пишет о «планете», а речь идет о душе. Он говорит о розовых кустах, а рассказывает о внутреннем свете, он описывает баобабы, а предупреждает о темной стороне души. Эту чистую проповедь поняли не многие.

— Джоан Кэтлин Роулинг

Карл Юнг.

Что думает мрамор, из которого скульптор высекает шедевр? Он думает: «Меня бьют, меня губят, разбивают, надо мною вершится надругательство, я погибаю». Но мрамор глуп. Жизнь ваяет меня, она творит из меня шедевр. И я должен вынести все удары, даже если не понимаю их. Должен держаться. Должен спокойно принимать всё, помогать ей, сотрудничать с нею, чтобы она смогла завершить своё дело.

Жан Кокто

Рано или поздно он случается с каждым. Тот самый момент, когда всё становится ясно. Он может настигнуть неожиданно и навсегда изменить твою жизнь, а может присниться, когда ты задремал перед телевизором, – и, очнувшись, ты даже не вспомнишь, что мгновение назад видел истину.

Одиночество стало какой-то стыдной болезнью. Почему все так его чураются? Да потому, что оно заставляет думать. В наши дни Декарт не написал бы: «Я мыслю – значит, я существую». Он бы сказал: «Я один – значит, я мыслю». Никто не хочет оставаться в одиночестве: оно высвобождает слишком много времени для размышлений. А чем больше думаешь, тем становишься умнее – а значит и грустнее.

В нашем доме нет замков. Кроме входной двери, замков нет на дверях спален, ванных, туалетов, на ящиках столов и тумбочек. Изначально причиной этому было нежелание однажды высаживать дверь, если трехлетний ребенок случайно запрется. Но время прошло, дети выросли, а замки так и не появились.

Гости часто нервничают, не имея возможности запереться в туалете. “Не бойтесь, у нас все знают, что в закрытую дверь входить нельзя”. Отсутствие замков приучило нас всех замечать проведенную дверью границу и не дергать ручку.

Границу не нужно оправдывать, ее достаточно обозначить

Отсутствие замков приучило нас всех стучать и спрашивать, “можно зайти?”.

Отсутствие замков наградило нас уверенностью, что если просто закрыть дверь, то никто не войдет без спроса.

Что не нужно запираться. Тебя и так поймут.

Сейчас много пишут о границах.

Имея культурную историю, в которой только ленивый не влезал посмотреть, а как же живет советский человек, культурную историю товарищеского суда и трусов на веревочке в коммунальной ванной, в которой до сих пор допустимо поинтересоваться, “а что же ты до сих пор не замужем”, “а когда второго”, пнуть, что “у него ножки замерзнут”, “наверное жена не кормит”, культурную историю прочитанных дневников и копания в грязном белье, трудно не защищаться. Поэтому, потихоньку обретая те самые границы, мы проходим период агрессивной защиты. “Не ваше дело”, “Вас никто не спрашивает”, “засунь свой совет себе подальше”, мы вынуждены врезать замки, чтобы, побившись в закрытую дверь и проорав в замочную скважину неприятные напутствия, отставленные агрессоры таки отступили. Это неизбежный период, и пройдет еще какое-то время, прежде чем агрессоры перестанут дергать ручку двери и наседать плечом, и можно будет не ставить железных дверей с колючей проволокой и ядовитыми дротиками.

Но у нас растет поколение, которое может избежать этой спирали.

Когда мои дети были маленькими, они могли красться мимо меня со стыренной конфетой и сказать “мама, не видь”. Это было их заклинание, их закрытая дверь, в доверии, что достаточно попросить “не видь”, и мама послушает, и не влезет с нотацией. И я не влезала.

“Мама, не смотри рисунки на столе, а то ты будешь ругаться”. И мама не смотрела.

Мама чутко ловила этот особенный взгляд, когда ребенок увлечен чем-то сам, и тут вхожу я, и в его глазах отражается мое вторжение, и мама спрашивала: “я тебе мешаю? Ты хочешь сама? Мне уйти?”. И когда ребенок кивал, мама уходила.

Мама останавливала брата, когда сестра кричала “я хочу одна играть!”, и защищала ее границы. “Она сейчас хочет побыть одна. Не трогай ее”. Не убеждала ее поиграть с братом, не обвиняла “ну что ты его выгоняешь!”, не заставляла “возьми его в игру, видишь, он хочет с тобой”, а защищала.

Мама стучала в закрытую дверь. И спрашивала “можно к тебе?”.

Мама не лезла в телефоны, дневники, ящики стола.

Мама спрашивала “можно я возьму твою вещь?”.

Мама не говорила “нужно делиться”.

Мама говорила “она сейчас не хочет делиться, не лезь к ней”.

Мама говорила “можно я доем твою курицу?”.

Мама спрашивала “ты будешь доедать курицу? Данила хочет ее доесть”. И если мама слышала “нет”, мама говорила “Данила, Тесса не хочет давать тебе курицу”.

И никто в этом не был виноват. Даже, если она так и не доест.

Потому что граница – это закон. Ее не нужно оправдывать, ее достаточно обозначить.

Им не надо запираться и прятать, к ним и так никто не вломится.

Если в детстве наше личное пространство не оберегали, у нас нет опыта, как оберегать чужое. Тем тяжелее это делать с детьми, которые по сути вообще недееспособны, неблагонадежны, практически твоя собственность, и границ не знают и не имеют. Именно поэтому так важно границы выставлять не только там, где находятся мои, а еще и там, где находятся его, даже если он сам их пока не чувствует и не осознает.

Рано или поздно ему предстоит их найти и прочувствовать. И это может случиться лет в 13, после выволочки за прочитанное в дневнике, когда он переживет унижение и бессилие, начнет прятать дневник и решит для себя, что не пустит вас в свою жизнь. Можно лезть до тех пор, пока для него это станет невыносимо, и он не закроется и не повесит замки.

А можно гораздо раньше, остановившись самому. Показывая этим – здесь твоя граница. Я ее знаю и уважаю. Она незримая, но я, взрослый, о ней знаю, и именно поэтому не иду дальше. Создав ему опыт, что вокруг него есть неприкосновенное, куда не лезут, не ломятся, и это – его пространство, и это – нормально, и это безопасно. Когда в тебя никто не стреляет, не нужно отстреливаться.

Возможно, тогда в двери к нему никогда не появится замка от вас.

Ольга Нечаева // Граница – это закон

Знаешь, каждый человек что-то носит в себе. Кто-то кипу неотправленных писем и желание возвращаться, кто-то мысли о том, как изменить мир или подобрать нужные слова. Другие таскают в сердце кучу важных людей, а после них—огромную непосильную пустоту. Всех что-то тяготит—рухлядь, вроде памяти, чувств, сердцебиений.

Иногда мне бывает так тяжело таскать за собой память о счастье. Это и правда очень тяжелая ноша.

Но, знаешь, все вышесказанное—это демагогия и ерунда, потому что весь мой посыл уложится в одной банальной и необычайно горькой фразе:
я скучаю о том, чего ни-ког-да не будет снова.

Иван Сергеевич Тургенев "Отцы и дети"