почему за «особенное» материнство я словила тут что-то вроде нравоучений и пристального точечного внимания, похожего на маниакальное преследование, а за добровольный и безоплатный уход за чужим мне дедом с его деменцией, выражавшейся в том, что он не помнил, ел ли вообще, с его периодическими галлюцинациями, когда я злилась годами, но продолжала жрать кактус — ни капли осуждения. Почему-то никто тогда не писал мне, что я не уважаю старость, не расценил мою скрывавшуюся внутри злость как неуважение и незрелость к, как теперь я вижу, чужой беспомощности. А с материнством все же появились ядовитые намеки покориться судьбе, замолчав в тряпочку, пройти некую трансформацию, будто мои настоящие переживания на эту тему выключают во мне стоика, каким я все же невольно остаюсь.
То есть, когда вьюи по большей негласной части был местом, где никто никого не оценивает, вдруг пошли оценки чужих переживаний и нравоучения. Да, методы обезопасить себя от них тут йуховые, но и к прежней себе, позволявшей тут быть и черному, и белому, теперь очень сложно вернуться. Я повторюсь, если скажу, что больше не уверена, что мне это надо. И вместе с этим я сильно грущу, что прежнего укромного места для меня тут больше нет. Его будто вообще нет, и «пока» или «навсегда» — я не знаю.