△

хочу сдохнуть или чай хотя бы

Когда я вижу человека, мне хочется ударить его по морде. Так приятно бить по морде человека!
Я сижу у себя в комнате и ничего не делаю.
Вот кто-то пришел ко мне в гости, он стучится в мою дверь.
Я говорю: "Войдите!" Он входит и говорит: "Здравствуйте! Как хорошо, что я застал вас дома!" А я его стук по морде, а потом еще сапогом в промежность. Мой гость падает навзничь от страшной боли. А я ему каблуком по глазам! Дескать, нечего шляться, когда не звали!
А то еще так. Я предлагаю гостю выпить чашку чая. Гость соглашается, садится к столу, пьет чай и что-то рассказывает. Я делаю вид, что слушаю его с большим интересом, киваю головой, ахаю, делаю удивленные глаза и смеюсь. Гость, польщенный моим вниманием, расходится все больше и больше.
Я спокойно наливаю полную чашку кипятка и плещу кипятком гостю в морду. Гость вскакивает и хватается за лицо. А я ему говорю: "Больше нет в душе моей добродетели. Убирайтесь вон!" И я выталкиваю гостя.

Не хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил меня по уху и плюнул мне в лоб, я так его схватил, что он этого не забудет. Уже потом я бил его примусом, а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не сразу. Это не доказательство, что ногу я оторвал ему еще днем. Тогда он был еще жив. А Андрюшу я убил просто по инерции, и в этом я себя не могу обвинить. Зачем Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне под руку? Им было ни к чему выскакивать из-за двери. Меня обвиняют в кровожадности, говорят, что я пил кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи и пятна - это естественная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и пустяшного, преступления. А также я не насиловал Елизавету Антоновну. Во-первых, она уже не была девушкой, а во-вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится. Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина. Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал по полу их собачку. Но это уж цинизм - обвинять меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну хорошо: во всем этом (я могу согласиться) можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны. Но считать преступлением то, что я сел и испражнился на свои жертвы, - это уже, извините, абсурд. Испражняться - потребность естественная, а, следовательно, и отнюдь не преступная. Таким образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное оправдание.

это твое личное дело,
на какую тему общаться с этим
неадекватным челом,
пытаться договориться,
чтобы остаться целым,
или достать биту
и сломать ему колено.

я хочу мясо жареное с мясом, с подливкой из мяса и с гарниром из мясного мяса

penis :

Путевка в небо выдается очень быстро:
Вышел на улицу - случайный выстрел.
Можно ждать его, но лучше ускориться,
Я лично бухаю, а кто-то - колится

хожу в универ только чтобы поржать да пожрать

я еще не знаю даже как тебя зовут, но уже мечтаю закопать в лесу

Мне кажется, я слишком много курю,
Да и пью так, что впору залиться,
И живу так, что давно пора бы сдохнуть.
А я по-прежнему обретаюсь в пространстве
И коротаю пыльные вечера
В четырех прокуренных стенках,
Просыпаясь каждый раз в новой квартире,
Полной пустых незнакомых людей.

bukowski :

Смерти нет.

Ну вы поняли, о чем я. Смерть – это, возможно, только начало. Хотя, ничего нельзя утверждать.

Это как когда приходишь домой, запускаешь себе горячей воды в ванную, и, обжигаясь, уходишь в нее с головой. Уходишь под нее, растворяешься, и не собираешься выныривать. Потому что незачем. А зачем?
Потом ты не выдерживаешь. Легкие бешено рвутся на воздух, как сумасшедшие, кричат тишиной в голову, взрываются. И ты вырываешься из воды. По лицу стекает тушь, черные разводы – вуаль. La petite mort – так во Франции называли оргазм, маленькая смерть. Маленькая смерть – большая смерть, какая разница. На лице черные разводы – вуаль. Смотришь в запотевшее зеркало, размазываешь мрачные солёные отеки по щекам.
Ты абсолютно счастлива.

Каждую ночь – маленькая смерть. Безэмоциональная, технически точная, до отвращения идеальная. От человека, с которым тебя ничего не связывает, кроме жизни. Кроме утра, в котором много черного – черный кофе, мак в булочках, пульт от телевизора. Твои маленькие ежедневные трауры.
Потом – черные туфли и плавящийся асфальт. Какие в голове могут быть мысли о смерти, если смерть происходит каждую ночь. Маленькая, большая - какая разница.

Что имели в виду французы, называя оргазм маленькой смертью? Уже тогда они предполагали, что в смерти нет ничего плохого? В офисе перед совещанием идешь в туалет и рассыпаешь на зеркало две дорожки. Как только они могут пользоваться для этого бачками унитаза? В нем ведь не видно твоего божественного отражения.
Кокаин, на самом деле, очень удобная вещь. Во всех отношениях. Жалко только, что один раз испытав кокаиновый оргазм, человек уже никогда не достигнет его в адекватном состоянии. Хотя, у него вряд ли возникнет такая ситуация. Кокаин перед сексом – это очень хорошо, но гораздо нужнее он перед работой.
И как только люди работают без стимуляторов? Хотя, вряд ли еще остались такие люди. Новый мир диктует свои правила.
Задумываешься, как давно ты не видел солнца. Сегодня с утра оно было на небе, но ты не поднимаешь голову. Вероятно, в поддержку свиней, которые не могут видеть неба. А может в поддержку мурманцев, вернее мурманчан всё-таки, у которых восход сегодня в 12-24, а закат в 12-47.
Это всё неважно. Ты всё равно абсолютно счастлив.

У тебя всегда с собой маленький термос. Раньше была фляжка – но слишком уж вызывающе смотрелось отхлебывать из фляжки посередине рабочего дня на виду у всех. И теперь ты наливаешь свой виски в чашечку из термоса – виски очень похож на чай. Когда-то, когда твой виски закончился ты залил в бутыль от Джек Дэниелса чай – создавать видимость присутствия – ты очень любишь виски. Любишь настолько, что предпочитаешь начинать с него день, им и заканчивать. Есть такая песня :Daniel drinks whiskey every morning by himself, he drinks his motherfucking whiskey every morning. By himself. Такая вот печальная песня, отчаянный крик души. Она могла бы быть про тебя, но тебя зовут не Дэниел. Утром – из горлышка, на выдох – ты эстет, ты ценитель. Потом заливаешь всё в тот самый термос – виски очень похож на чай. Ты даже называешь его иногда «шотландским чаем», хотя сам предпочитаешь американский, конечно. Ты не пьешь виски вечером – это слишком тоскливо, пить вечером одному. Вечером ты выходишь на улицу, и вдыхаешь ночной воздух – и ты абсолютно счастлив.

Ты где-то читала, что весной удваивается процент самоубийств. Это происходит по причине того, что люди чувствуют контраст между окружающей средой и внутренним состоянием. Снаружи все цветет – внутри разлагается. Ничего подобного, ты не согласна. Осень – вот самое суицидальное время. Все умирает, и ты умираешь вместе со всем. Сжигая себя вместе с мусором в кострах, теряя себя в гниющей листве. Тебе просто неинтересен завтрашний день – один из череды этих одноликих, похожих и однородных настолько, что незаметна грань, где они сменяют друг друга. Просто пусто. «Идёт четверг, я верю в пустоту – в ней как в аду, но более херово» - ты берешь с собой распечатанного на старом струйнике Бродского – текст смазан и черномаз, но читабелен. Скамейки мокрые от непрекращающегося моросящего. Небо серое, и ты читаешь стихи. Самый лучший его период – это восьмидесятые. Геометрические, рваные строки – когда тебе кажется, что они совсем не рифмуются, и ты не чувствуешь ритм, но вдруг понимаешь что всё начинает складываться в ровную нитку бус – и уже нигде не порвано, такие вот удивительные стихи он писал в восьмидесятых. Наверняка, он ходил по этой же дороге, в этом же парке – и, возможно, сидел на такой же мокрой скамейке. В Нью-Йорке дожди. В централ парке изморось. «Развалины геометрии, точка, оставшаяся от угла» - от угла 72й и коламбус авеню. Эта точка – ты. Тут, на этом углу, на этой улице - такая Европа, совсем никакого Нью-Йорка. Ты ложишься на мокрый асфальт, вдыхаешь историю тысяч людей, бродивших по этим местам.

Ты абсолютно счастлива.

Курсовичок на тему: "Анатомия человека на примере фильма Saw7"

когда ничего не хочется делать - лучше ничего и не делать ибо выходит всё равно хуйня

иногда мне кажется, что моя семья - это моё проклятье

bukowski :

Здесь все плохо, и внутри и снаружи и в комнате и за её пределами и некуда и незачем и не от чего здесь бежать. Здесь не растет трава и не поют птицы, здесь всплывают вверх брюхом рыбы и тонут корабли. Здесь всегда дрожат руки, здесь всегда неспокойно и предчувствие войны, удара ножом в спину. Здесь - это всюду и нигде, это у тебя в голове, это в мире, в лицах прохожих, в шелесте листьев, в стуке трамвайных колес, в боли суставов и старых, ноющих переломах. Всюду. Это вершина мира с начищенными тротуарами и блеском витрин и самое его дно, с мусором и дерьмом на каждом углу, это пик жизни и полное её отсутствие - бери и вгрызайся в свое прошлое, будущее, настоящее, в пустоту или в моменты счастья хрустящие песком на зубах.
Но как ни крути, под каким углом не смотри - здесь все плохо, и это твой предел, точка кипения, на которой у тебя не осталось сил даже кричать. На которой у тебя ничего не осталось и на которой у тебя ничего, никогда, не будет.

мне нужно поговорить с живым костлявым куском мяса