Кофейная рефлексия

Взять старый советский набор для выжигания и черкнуть таким размашистым «чувства» на лбу или край на плече под тату-сердцем. Чтобы хоть где-то было. Чтобы хоть что-то.

Перечитывала Алису в стране ебесс каждый год, а то и дважды, мечтая увидеть однажды вымершую додо. А потом устала, не от чтения даже, просто устала. Теперь додо — это пицца, а вымершая — я. Перекрашиваю розы и ебашу на чаепитие. Шляпник, размозжи мне череп.

Понедельники вообще ничего, явно лучше моего ебала после пятой навязчивой за ночь. У меня бессонный паралич. Не уснуть не потратить свою жизнь на что-то стоящее. Управление электропоездом, например. Что я вообще тут забыла? Может быть мое предназначение страдать хуйней и прожигать минуты и я на правильном пути?

Когда я закрываю глаза, я снова в той комнате, собираю банки от энергетиков и украшаю стены рисунками, постерами и высохшими цветами. Там всё. Когда я открываю глаза, мне тяжело дышать.

Я боюсь однажды сойти с ума. Разговаривать с тем в углу и закрывать шторы на ночь, чтобы волчок не зашел, сама им верчусь, раскручиваюсь как на карусели в глубоком детстве, чтобы показать, что я крутая и поворот тоже крутой. Сворачиваю не туда, опять тупик. Отзывается такой же тупой болью в колене, а этот в белом: «психосоматика», говорит, а сам улыбается так гадко, зубы скалит, нашел все таки серый. Никто не говорил, что бочкИ их не интересуют, сначала колени. Это к дождю, да, к дождю.

Все куда-то расходятся, а эти еще и пьяные, дай бог не наблюют на паркет и в душу. Так и не включили тектоник, но этот в углу все равно бьется в конвульсиях, говорит, что это важно, модэээрн. Ему бы кто милостыню дал, а то так и не закажет такси.

У этих пайетки на костюмах так свет отражают, что не разглядишь кто там в них: первоклассник с блядскими наклонностями или тварь имеющая, хотя когда свет гаснет сразу видно — суки.

Стробоскоп сияет вспышками воспоминаний, кто-то еще и дым машину подрубил, слава богу никотин.

Блядский Дед Мороз наебал нас всех изначально. Герой детских фантазий бухает с первого на второе, заливает в себя ром, смешивает с колой "Добрый" уже в желудке, с животным перегаром встает только шестого и начинает разбирать остатки подарков. Опять не успел, закинет в следующем поколении. Только этот ебучий коллективизм не нужен через десяток, поэтому пылится на дальней полке в его хрущевке. Деду похуй, он всех наебал.

На коленях у Санты четко осознаешь всю хуевость ситуации. Даже не потому что из головы вылетела вторая строчка стишка про апельсины. Член впивается в твою детскую ногу, а изо рта пахнет рассолом, но ты это запах уже знаешь, отец каждую субботу называет его так протяжно пе-ре-гар и дышит в нос так отчаянно, чтобы точно запомнилось. Колено неудобное, а в голове хуевыми спецэффектами растекается план на будущее. Мерзкие руки Клауса перемещаются с деткой руки на шею, и впиваются длинные толстые пальцы так крепко, чтобы кислорода на один вдох, чтобы понимание уже сейчас дошло. Дышать больше нельзя. Наотмашь бьет рука воспитателя, родителя, учителя, работодателя, патологоанатома. Флиртуют, наверное.

И скулеж от первого удара мизинца об угол кровати перерастает в скулеж опытный, от болезненных вдохов сквозь пережатые легкие. Ебут и душат. Чтобы получить конфету — улыбаешься, как умалишенный, на мешок придется насо… рассказать наизусть заученные строки.

Вдох через силу. «Бродит шалый ветер»

Пиздежь пикчерз представляет. В школе инспектор по делам немноголетних обещал, что он умрет от первой же затяжки. Рыжий экспериментирует ежедневно, бесится, что опять надули. Старше всех вместе взятых не по годам, а по количеству вопросов, которые задает сам себе. И завидует птицам. Улететь от всех легко. Со звездочкой — от себя. Повышенная сложность жизни вызывает каждодневный ахуевоз.

Бесится, что в 25 обещали сформировавшуюся лобную, бесится, что в 30 — семью. Ржавчина на башке прокралась глубоко в подкорку, пустила корни. Еле там передвигаются истлевшие, помятые алкоголем, граммами белого и вопросами извилины. Напоминают, что обветренные губы — не еда. Напоминают, что сам себе должен полтинник.

Рыжий, наверное, немного счастлив. Еще больше — печален. У него выкачали остатки здравого и хотели поджечь, но ржавое не горит. Рыжий ходит к окулистам каждый день. Хочет увидеть смысл. Пока заметил, что дед все-таки умер, не пережил вторую лопатную. И он, наверное, тоже не переживет.

Я тут вообще ни для чего не сижу. Мне нужно избавиться от головных мыслей.

Я просто изначально родилась какой-то бестолковой. И всего во мне было слишком. Слишком глупая, слишком умничала, слишком громкая и слишком тихая, слишком наглая и слишком скромная. Получилось так, что и вокруг все было какое-то слишком. Черно-белое, ярко-темное. Жизнь в пограничьях(?). То слепит глаза блеском, то застилает нещадной тьмой из бездны.

И всегда было недостаточно. Отдаешь все, что есть и этого оказывается мало. Прыгаешь выше головы тайского Будды и тоже не хватает. Тратишь силы, дохнешь, как конь в поле и все еще нужно больше.

Ловить дереализацию страшно. Блевать воспоминаниями — тоже. Не понимаю где нахожусь и что от меня нужно. Почему-то справляюсь снова. Не я, а та, на кого смотрю как бы со стороны. Я вижу как закатываются их глаза, когда я начинаю отворачиваться. Стараться быть собой — тоже слишком. Притворяться не получается. А потом как-то удивительно складывается, что зеркальное отношение — тоже слишком. Для меня — слишком. Потому что жестокости недостаточно.