Миру Мор

Везалий в «De humani corporis fabrica» изображает тела с обнаженными мышцами, – вероятно, вслед за Тицианом, – в позах танцоров, чья кожа опадает закругленными лепестками, венчиками, кроличьими ушками, хвостами креветок, а некоторые даже держат собственную оболочку на руке, будто меха: препарированные фигуры, блуждающие средь фламандских пейзажей со слепой нерешительностью или подвешенные к виселице, – их мускулатура разворачивается веером, складными страницами, замысловатыми выступами. И все же мы узнаем себя в этих объектах, опознаем собственное строение, вновь обретаем свою кожу в этих вычурных перчатках, свисающих до самой земли, в этих вырезках, покачиваемых ветром. Но хоть я не нахожу их в телах, лежащих на бетонном полу, в этих окоченелых деревьях с ободранной корой в «комнате отдыха», я обнаруживаю здесь такое же простодушие и достоинство того, что всегда сторонилось коллективных испражнений, социальных контактов, материнства, всех этих вещей, связанных с кишками, выделяющими желтый сок, фиолетовыми тыквами, очень тихо капающими и жутко живыми.

Головной мозг – серое изваяние, гладкое и чрезмерно вычурное, наподобие некоторых китайских стеатитов, – плавает в эмалированном ведре с формалином. Стоит отпилить и опорожнить черепную коробку, и она становится просто коробкой, немного влажным, розоватым сосудом. Именно там обретались мысли, иллюзии, желания – в затхлом зловонии газов, в этой тайной комнате развертывался фильм о жизни субъекта-объекта, лежащего на фаянсовом столе.

Витткоп

мой кабинет у Лютера был своеобразным местом сбора таких лже-врачей… они собирались там со всей Германии в "мои приемные часы", то есть во время, отведенное для приема мне! да еще со своими медсестрами!.. я притягивал их к себе, как магнит!.. всех эти чудиков почему-то тянуло именно ко мне… вдобавок ко всему большинство из них считало себя "хирургами", что могло иметь самые печальные последствия!.. о если бы они просто ограничивались предписаниями… это было бы еще полбеды, так как у этого Hof Рихтера все равно ничего не было! но эти ребята испытывали непреодолимую тягу к оперированию! неважно чего и неважно как! грыжи, отит, бородавка, киста!.. главное, резать!.. быть хирургом!.. ведь и эти придурки, ученые, костоправы, целители, факиры, вовсе не удовлетворены тем, что им приходится ограничиваться жалкими рекомендациями, пилюлями, пузырьками, амулетами, леденцами… нет!.. им хотелось бы участвовать в таком грандиозном Представлении!.. этого Огромного Театра марионеток!.. главное, чтобы все вокруг кровоточило!.. и трепетало!.. о, я не собираюсь строить из себя нового Доде*{Имеется в виду Леон Доде и его произведение "Околеванцы" ("Morticoles") (1894 г.), представляющее собой сатиру на медицину, где изображена некая страна Околевания, обитатели которой "околеванцы, будучи все поголовно маньяками и ипохондриками позволили врачам безраздельно господствовать над собой."}, но на самом деле, в действительности даже наша хваленая вполне официальная, всеми признанная хирургия мало чем отличается от Римского Цирка!.. люди становятся жертвами шарлатанов!. но они сами этого и хотят! им нравится заниматься самоистязанием! ложиться под нож!.. чтобы им отрезали нос, голову, яйца… а хирургам только того и надо! эти мясники работают аккуратно и точно, как часы… у вас есть сын, чувствующий к этому ремеслу призвание?.. он испытывает желание убивать?.. с самого рождения?.. в нем еще жив этот первобытный инстинкт? он хотел бы вышибать мозги, трепанировать, как в ископаемые времена?.. что ж! отлично! превосходно!.. мы не в пещерах? не важно! он может громко заявить об этом! у него дар!.. хирургия, это как раз то, что ему нужно! из него может выйти "Настоящий Мастер Своего Дела"!.. дамы, эти слабоумные идиотки, млеют от одного взгляда на его руки… "ах какие руки!.. какие руки!".. восторженные дуры!.. они готовы ползать перед ним на коленях, умоляя, чтобы он забрал у них все! и сразу же! "бабки"! приданое! матку! все основные органы и сиськи в придачу! он должен хорошенько их выпотрошить!.. распороть им брюхо и вытащить все его содержимое!.. подопытные крольчихи!.. их истекающими кровью внутренностями! килограммами этого месива! переполнено до краев огромное блюдо!.. гениальный неповторимый убийца!.. о, "великий жрец наших сердец", Ландрю и Петьо блекнут в лучах его ослепительного сияния!

Селин

— А ну-ка, Томми, -- сказал я, -- на четвереньки! Живо!
Он посмотрел на меня так, как будто не очень хорошо слышал.
Я холодно улыбнулся ему и щелкнул предохранителем.
Томми был глуп, но не окончательно.
Он упал на четвереньки, встряхнув весь 6-й этаж, как землетрясение в 5,9 балла. Мой фальшивый Дали упал на пол. Тот что с подтаявшими часами.
Глыбясь как Большой Каньон, Томми глядел на меня снизу.
-- А теперь, Томми, -- сказал я, -- ты будешь слоном, а Маккелви будет погонщиком!
-- А? -- сказал Томми.
Я посмотрел на Маккелви.
-- Давай-давай! Залезай!
-- Билейн, ты спятил?
-- Как знать? Безумие относительно. Кто определяет норму?
-- Я не знаю, -- сказал Маккелви.
-- Залезай давай!
-- Ладно, ладно. Но у меня никогда не было таких неприятностей с должниками.
-- Залезай, жопа!
Маккелви вскарабкался на Томми. Но свесить ноги ему было трудно. Он чуть вдоль не разорвался.
-- Хорошо, -- сказал я. -- Теперь, Томми, ты слон, и ты повезешь Маккелви по коридору к лифту. Приступай!
Томми пополз из кабинета.
-- Билейн, -- сказал Маккелви, -- я тебе отплачу. Клянусь лобком моей матери!
-- Залупись еще раз, Маккелви, и я заткну твой член в мусоропровод!
Я открыл дверь, и Томми со своим погонщиком уполз из кабинета.

Я бросил бумажку за спину и последовал за моими друзьями.
Мы подошли к лифту, и я нажал кнопку.
Я стоял, напевая мотивчик из "Кармен".

—Слушайте, у вас есть сигареты?
- Конечно.
Я полез за пачкой.
- Пожалуйста, -- сказал он, -- выньте одну сигарету, зажгите ее и курите ее. Чтобы было занятие.

Вот красным лесом красная лиса, -
а он лежит, смешавшись с автоматом,
в осеннем красном буром черноземе,
неглубоко, -
и вот лиса несется,
пересекая сердце, горло, сердце, -
подскакивает, лапой влезши в душу,
отяхивает лапу, мчится дальше, -
И он кричит распавшейся гортанью:

КАКОГО ХУЯ, ГОСПОДИ, - ЗА ЧТО?!

Я не успел - я инвалид по зренью, -
я не успел, - они меня в апреле,
когда уже исход и все понятно,
когда таких как я - едва одетых,
полуслепых, хромых или безусых, -
от киндер, кирхе, запаха из кюхен, -
в зеленый их апрельский красный лес,
где я от крови ничего не видел,
и красный зверь, и горло, сердце, горло -
а я ни разу даже не пальнул,
я не успел -
какого хуя, Боже?!

ТАК ДАЙ МНЕ, ДАЙ МНЕ, ДАЙ МНЕ ЧТО-НИБУДЬ!!!

И тут лиса упала и лежит.

И такое скажешь себе из собственной немоты,
что душа как выскочит, как пошатнется в вере, -
словно рядом визжат: "Изыди!" - а ты
мечешься, не находишь двери.

И от ужаса все встает в положенные пазы,
но молчит от боли.

Так ребенок падает под образа,
потому что толкнули.

Как умирают пятого числа?
Как умирают третьего числа?
Как умирают в первый понедельник?
Лежат и думают: "Сегодня все музеи
закрыты - санитарный день.
Всё неживое чает очищенья,
и чучела спокойней смотрят в вечность,
когда стряхнули месячную пыль. "
Как умирают ближе к четырем, -
в детсадовский рабочий полдник?
А ближе к новостям? А в шесть секунд
десятого? А в пять секунд? А в три?
А вот сейчас ?
Какие ж надо святцы, чтоб никого из нас не упустить.

Как в норе лежали они с волчком, -
зайчик на боку, а волчок ничком, -
а над небом звездочка восходила.
Зайчик гладил волчка, говорил: "Пора",
а волчок бурчал, - мол, пойдем с утра, -
словно это была игра,
словно ничего не происходило, -
словно вовсе звездочка не всходила.

Им пора бы вставать, собирать дары -
и брести чащобами декабря,
и ронять короны в его снега,
слепнуть от пурги и жевать цингу,
и нести свои души к иным берегам,
по ночам вмерзая друг в друга
(так бы здесь Иордан вмерзал в берега),
укрываться снегом и пить снега, -
потому лишь, что это происходило:
потому что над небом звездочка восходила.

Но они всё лежали, к бочку бочок:
зайчик бодрствовал, крепко спал волчок,
и над сном его звездочка восходила, -
и во сне его мучила, изводила, -
и во сне к себе уводила:
шел волчок пешком, зайчик спал верхом
и во сне обо всем говорил с волчком:
" Се, " - говорил он, - "и адских нор глубина
рядом с тобой не пугает меня.
И на что мне Его дары,
когда здесь, в норе,
я лежу меж твоих ушей?
И на что мне заботиться о душе?
Меж твоих зубов нет бессмертней моей души.»

Так они лежали, и их короны лежали,
и они прядали ушами, надеялись и не дышали,
никуда не шли, ничего не несли, никого не провозглашали
и мечтали, чтоб время не проходило,
чтобы ничего не происходило, -
но над небом звездочка восходила.

Но проклятая звездочка восходила.

Л.Горалик

Сначала разбей стекло с помощью кирпича.
Из кухни пройдешь в столовую (помни: там две ступеньки).
Смахни с рояля Бетховена и Петра Ильича,
отвинти третью ножку и обнаружишь деньги.

Не сворачивай в спальню, не потроши комод,
не то начнешь онанировать. В спальне и в гардеробе
пахнет духами; но, кроме тряпок от
Диора, нет ничего, что бы толкнуть в Европе.

Спустя два часа, когда объявляют рейс,
не дергайся; потянись и подави зевоту.
В любой толпе пассажиров, как правило, есть еврей
с пейсами и с детьми: примкни к его хороводу.

Наутро, когда Зизи распахивает жалюзи,
сообщая, что Лувр закрыт, вцепись в ее мокрый волос,
ткни глупой мордой в подушку и, прорычав «Грызи»,
сделай с ней то, от чего у певицы садится голос.

Наряду с отоплением в каждом доме
существует система отсутствия. Спрятанные в стене
ее беззвучные батареи
наводняют жилье неразбавленной пустотой
круглый год, независимо от погоды,
работая, видимо, от сети
на сырье, поставляемом смертью, арестом или
просто ревностью. Эта температура
поднимается к вечеру. Один оборот ключа,
и вы оказываетесь там, где нету
никого: как тысячу лет назад
или несколько раньше: в эпоху оледененья,
до эволюции. Узурпированное пространство
никогда не отказывается от своей
необитаемости, напоминая
сильно зарвавшейся обезьяне
об исконном, доледниковом праве
пустоты на жилплощадь. Отсутствие есть всего лишь
домашний адрес небытия,
предпочитающего в итоге,
под занавес, будучи буржуа,
валунам или бурому мху обои.
Чем подробней их джунгли, тем несчастнее обезьяна.

"Когда я полюбил себя, я понял, что тоска и страдания – это только предупредительные сигналы о том, что я живу против своей собственной истины.
Сегодня я знаю, что это называется «Быть самим собой».
Когда я полюбил себя, я понял, как сильно можно обидеть кого-то, если
навязывать ему исполнение моих же собственных желаний, когда время еще не подошло, и человек еще не готов, и этот человек – я сам.
Сегодня я называю это «Самоуважением».
Когда я полюбил себя, я перестал желать другой жизни, и вдруг увидел, что жизнь, которая меня окружает сейчас, предоставляет мне все возможности для роста.
Сегодня я называю это «Зрелость».
Когда я полюбил себя, я понял, что при любых обстоятельствах я нахожусь в правильном месте в правильное время, и все происходит исключительно в правильный момент.
Я могу быть спокоен всегда. Теперь я называю это «Уверенность в себе».
Когда я полюбил себя, я перестал красть свое собственное время и мечтать о больших будущих проектах. Сегодня я делаю только то,
что доставляет мне радость и делает меня счастливым, что я люблю и что заставляет мое сердце улыбаться. Я делаю это так, как хочу и в своем собственном ритме.
Сегодня я называю это «Простота».

Когда я полюбил себя, я освободился от всего, что приносит вред моему здоровью – пищи, людей, вещей, ситуаций. Всего,
что вело меня вниз и уводило с моего собственного пути.
Сегодня я называю это «Любовью к самому себе».
Когда я полюбил себя, я перестал всегда быть правым. И именно тогда я стал все меньше и меньше ошибаться.
Сегодня я понял, что это «Скромность».
Когда я полюбил себя, я прекратил жить прошлым и беспокоиться о будущем.
Сегодня я живу только настоящим моментом и зову это «Удовлетворением».
Когда я полюбил себя, я осознал, что ум мой может мне мешать, что от него можно даже заболеть. Но когда я смог связать его с моим сердцем, он сразу стал моим ценным союзником.
Сегодня я зову эту связь «Мудрость сердца».
Нам больше не нужно бояться споров, конфронтаций, проблем с самими собой и с другими людьми. Даже звезды сталкиваются, и из их столкновений рождаются новые миры.

Сегодня я знаю, что это – «Жизнь». "

Чарльз Чаплин – фрагмент речи на своем 70-летии

Любовь - адский пес (1977)

финал кратковременного романа

на этот раз попробовал
стоя.
обычно
не получается.
на этот раз вроде бы
получилось…

она то и дело повторяла:
- Боже, какие у тебя
красивые ноги!

все было хорошо
до тех пор
пока она не оторвала
ноги от пола
и не обвила меня ими
вокруг пояса

- Боже, какие у тебя
красивые ноги!

она весила килограммов
семьдесят
и висела на мне
пока я орудовал.

кончив, я ощутил
как боль сковала
позвоночник.

я сбросил ее на диван и
прошелся по комнате.
боль не проходила.

- слушай, - говорю,
- ты лучше иди. мне тут
нужно пленку в темной комнате
проявить.

она оделась и ушла
а я пошел на кухню
выпить стакан воды.
налил полный стакан
и взял его
левой рукой.
вдруг кольнуло в затылке -
я уронил стакан на пол
и он разбился.

я залез в ванну с горячей водой
и английской солью.
только улегся как
зазвонил телефон.
я попытался разогнуть спину, но боль
уже добралась до шеи и рук.
я плюхнулся
обратно
потом вылез
придерживаясь
за стенки ванны
в голове вспыхивали
зеленые, желтые
и красные огоньки.

телефон все звонил.
я поднял трубку.
- алло?

- Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! - сказала она.

- спасибо, - сказал я.

- ты больше ничего не хочешь сказать?

- нет.

- чтоб ты говном подавился! - сказала она
и бросила трубку.

любовь, подумал я по пути
в ванную, засыхает еще быстрее
чем сперма.

Ч.Буковски

— Слушайте, у вас есть сигареты?
- Конечно.
Я полез за пачкой.
- Пожалуйста, - сказал он, - выньте одну сигарету, зажгите ее и курите ее. Чтобы у вас было занятие.

вы на автостраде, пронизанной автомобильным трафиком
стремитесь и к чему-то и не к чему, вы ударяете
кулаком по радио и врывается Моцарт - о это нечто! - но так или иначе вы
продираетесь сквозь медленные дни и сквозь напряженные дни, и сквозь унылые
дни, и сквозь ненавистные дни, и сквозь редкие дни, и такие
восхитительные
и такие разочаровывающие сразу, потому что все мы
такие разные и такие одинаковые.