ДУРНАЯ НАКЛОННОСТЬ

Und meine Seele spannte
Weit ihre Fluegel aus,
Flog durch die stillen Lande,
Als floege sie nach Haus.

Еле слышно шумят деревья. Едва заметно волнуется нива. Молчаливо сияют звезды. Ночные цветы струят роскошные ароматы. Однажды ты поцеловала меня. С тех пор все мои сны о тебе. Сегодня мне приснилось, что моя душа превратилась в птицу; она расправила широкие крылья и поднялась высоко-высоко – над спящей землей, над спящими небесами. Она полетела к тебе. Моя душа полетела к тебе – за пределы времени и пространства. Она полетела туда, где ее дом.

Valentine

simplicity
say sleep

or
shall we
shower

have an apple

you are
as I need
water

shall I move?
do you dream?
shallow snow

flesh

melt this

Tom Pickard

Дорогие, вьювивцы-молодые люди, прошу вас ответить на один вопрос. Заранее благодарю.

Сколько длятся чувства у среднестатистического современного молодого человека, о которых он не сообщает девушке?

однажды мне приснился Кот и Кэт.Кэт мне сказала, что Кот в меня влюблен, но он каждый день ищет тысячи причин перестать это делать, потому что он не видит во мне ничего, кроме злости и агрессии.я верю, что Кот до сих пор в меня влюблен.эта мысль позволяет мне держаться, становиться сильнее и чуточку добрее.а я влюблена в Кота, уже давно.

Женщины носят чулки и колготки, И равнодушны к вопросам культуры. Двадцать процентов из них - идиотки, Тридцать процентов - набитые дуры. Сорок процентов из них - психопатки, В сумме нам это дает девяносто. Десять процентов имеем в остaтке, Да и из этих-то выбрать не просто. » — Игорь Иртеньев

« Носят мужчины усы и бородки, И обсуждают проблемы любые. Двадцать процентов из них - голубые. Сорок процентов - любители водки. Тридцать процентов из них - импотенты, У десяти - с головой не в порядке. В сумме нам это дает сто процентов, И ничего не имеем в остатке. » — Тамара Панферова

« Сорок процентов из тех, что в колготках Неравнодушны к любителям водки. Любят порой голубых психопатки, Правда у них с головой не в порядке. Дуры всегда импотентов жалели А идиоток придурки хотели. В сумме, конечно же, нас — сто процентов: Дур, идиоток, козлов, импотентов » — Эрнст.

Ответ Иртеньеву и Панферовой « Сорок процентов из женщин артистки С ними иметь надо крепкие нервы Десять процентов из них феминистки А половина — обычные стервы Что ж предпринять мужикам при бородках Если проценты тут вышли такие? Что-то из двух: иль довериться водке, Или всем скопом пойти в голубые » — Виктор Бичев — ответ всем троим

«Dieser alte Gott lebt naemlich nicht mehr: der ist gruendlich tot». – F. Nietzsche. Also sprach Zarathustra.

«этот старый Бог живет ибо не больше – он есть прочно и глубоко мертвый»
так говорит Ницше
«ибо старого Бога уже нет в живых – он преставился, и весьма радикально»
так говорит Ницше
«ибо старый Бог ушел из жизни – он дал капитального дуба»
так говорит Ницше
«старого Бога больше нет – он основательно сдох»
так говорит Ницше

отлично пишут американцы

отлично пишет Дос Пассос
отлично пишет Ирвин Шоу
отлично пишет Фолкнер
отлично пишет Хемингуэй

отлично пишет Фицджеральд
отлично пишет Буковски
отлично пишет Набоков
отлично пишет Сэлинджер

отлично пишет Беллоу
отлично пишет Драйзер
отлично пишет Делилло
отлично пишет Г. Стайн

все они пишут отлично

да здравствует Великая Американская Литература!

Дорогой м-р Брэдбери, я прожил с Вами всю свою жизнь. Вы написали «Марсианские хроники» за девятнадцать лет до моего рождения, а в год, когда я увидел свет, вышел в свет Ваш сборник рассказов «Электрическое тело пою». Мы закончили одновременно: я – школу, Вы – книгу «Конвектор Тойнби». В день моей свадьбы Вы подарили мне роман «Из праха восставшие», а в день развода – другой роман: «Давайте все вместе убьем Констанцию!». Каждое мое повышение по службе Вы отмечали сборником рассказов: «Это ты, Херб?», «Кошкина пижама», «Дракон, который сожрал свой хвост». Я купил эти книги в двух разных изданиях и до сих пор не решил, какое из них мне нравится больше. Нынешний год оказался для меня трудным, и чтобы поднять мое настроение, Вы написали замечательную книгу «У нас всегда будет Париж». Она лежит у меня в спальне на тумбочке вместе с книгой другого американского писателя, тоже посвященной Парижу: «Праздник, который всегда с тобой». Я знаю, м-р Брэдбери, что Вы опубликовали более дюжины стихотворных сборников, но ни один из них не переведен до сих пор на русский. В знак благодарности, м-р Брэдбери, я бы хотел перевести несколько Ваших стихотворений. Полагаю, что никаких проблем с авторскими правами не возникнет – ведь я не собираюсь использовать переводы в коммерческих целях и, само собой, откажусь от любого вознаграждения, которое Вы мне предложите. Поверьте, дорогой м-р Брэдбери, для меня большая честь переводить Ваши тексты. Надеюсь, выход Вашей следующей книги, приуроченный к благоприятному изменению в моем финансовом положении, не за горами.

Once upon a time there was a girl who had 7 invisible horses. People thought she was crazy and that she in fact had 7 imaginative horses, but this was not the case. When autumn came the girl spent a whole day washing all her clothes. She hung them on a string in her garden to let the gentle autumn sun dry them. Out of nowhere, a terrible storm came and its fiercefull winds grabbed a hold of all her clothes and all seven horses (authors note: since they are invisible they obviously didn’t weigh much). The girl was devistated and spent all autumn looking for each horse spread around the country, wrapped in her clothes.

Sometimes, after reading something wonderful, simply saying "thank you for sharing this" is enough. Bravo!

Every day, every God blessing day, my mind distract so many things, so, I have such a question to you, dear, how can I wake up in morning if nobody love me? It elicit bitterness, nausea. It's morbid. Grief reigns in my mind, heart, you know. Your "sluggishness and neglect may not justify a diagnosis" and It's contagious

sincere yours,

Sonia

Эту притчу Сбербанк может считать исследованием своей юзабилити, но мораль из нее полезно извлечь и нам. Она такая: нельзя что-то делать «почти», иначе это «почти» уничтожает все, что было сделано до этого. Получается почти банк, почти дизайн, почти ресторан, почти вечеринка, почти демократия. Получается почти круто. Но в результате — полное говно. Помните это, ребята.

Just as the expert in photomicrography amuses himself with
diatoms, or the zoologist with insects, shells, and birds of
gorgeous plumage, the bibliophile takes pleasure in reading
the newest book or monograph that is “highly important
and thought-provoking” but that no one else can seem to
ªnd a copy of. Our model of erudition uses this strategy in
a marvelous way to amaze his friends.
The symptoms of this disease include encyclopedic tendencies;
the mastery of numerous languages, some totally
useless; exclusive subscription to highly specialized journals;
the acquisition of all the latest books to appear in the
bookseller’s showcases; assiduous reading of everything
that is important to know, especially when it interests very
few; unconquerable laziness where writing is concerned;
and an aversion to the seminar and laboratory.
Naturally, our bookworm lives in and for his library,
which is monumental and overºowing. There he receives
his following, charming them with pleasant, sparkling, and
varied conversation—usually begun with a question something
like: “Have you read So-and-so’s book? (An American,
German, Russian, or Scandinavian name is inserted here.)
Are you acquainted with Such-and such’s surprising theory?”
And without listening to the reply, the erudite one

expounds with warm eloquence some wild and audacious
proposal with no basis in reality and endurable only in the
context of a chat about spiritual matters.
Discussing everything—squandering and misusing their
keen intellects—these indolent men of science ignore a very
simple and very human fact. They are censured by their own
friends, who feel more pity than respect. They seem only
vaguely aware at best of the well-known platitude that
erudition has very little value when it does not reºect the
preparation and results of sustained personal achievement.
All of the bibliophile’s fondest hopes are concentrated on
projecting an image of genius infused with culture. He never
stops to think that only the most inspired effort can liberate
the scholar from oblivion and injustice.
Fortunately, we needn’t dwell at length on this point in
order to correct mistaken social values. No one would deny
the fact that he who knows and acts is the one who counts,
not he who knows and falls asleep. We render a tribute of
respect to those who add original work to a library, and
withhold it from those who carry a library around in their
head. If one is to become a mere phonograph, it is hardly
worth the effort of complicating cerebral organization with
study and reºection. Our neurons must be used for more
substantial things. Not only to know but also to transform
knowledge; not only to experience but also to construct—
this is the standard for the genuine man of science
to follow. Thus, let us offer tribute and gratitude to those who leave
a wake of brilliant observations, and let us forget those who
wore themselves out with nothing to show for it but the
transformation of their effusive, sonorous words into phonograph
records. Like the popular tenor, the eloquent fount
of erudition may undoubtedly receive enthusiastic plaudits throughout life in the warm intimacy of social gatherings,
but he waits in vain for acclamation from the great theater
of the world. The wise man’s public lives far away, or does
not yet exist; it reads instead of listens; it is so austere and
correct that recognition with gratitude and respect is only
extended to new facts that are placed in circulation on the
cultural market.

The Lyric Moment
Because the ground is wet still and the moon small, and because the wildfire smoke tells of summer, we place our shoes on the ground before stepping into the grass and remember a friend telling his students that the lyric moment must be created among them if they are to understand Rilke. Again and again, however we know the landscape of love, the deep scent of night, earth coating the lines of our heels, the skin calloused, the darkness a thing to be touched, the heart beginning to sing in a language we wait to be taught, we wait, we wait.

Graham Hillard

Lenox Aubade

for Amy Clampitt

I grew my hair out
in a depression. Let it knot
into a forum for the birds
in my thoughts, sparked
into actuality

in the wee dark. What wills them
awake? An early
sentry, then the rest
beckoning? Coordinates rising
when stars in the lifting night
are falling.

Letting them nest,
I felt their joy
accumulate, until I was ugly
no longer, but a self divorced
from a body:

beach of grit
and sea glass, bit driftwood, God-
forsaken ovaries, ashes
buried beneath a listing tree, decades
of love, the burned,
uxorious husband.

Becoming the sleep
of the sleigh bed, convinced
by a piccolo hither
and flourish, bashful
and easeful notes, a bridge of love-
making scoring sun
across earth again.

Paula Bohince