DIVERGENT

Джошуа Фоер о том, как он стал чемпионом США по запоминанию. Перевод Дмитрия Симановского. Иллюстратор Дуглас Уокер

Комедийный актер Дом Делуиз запечатлелся в моем воображении следующим непотребством: он смачно плюнул Альберту Эйнштейну прямо в густую седину, после чего нанес сокрушительный пинок между ног папе Бенедикту XVI. Поведение Майкла Джексона запомнилось редкой даже для него эксцентричностью. Испражнившись на сэндвич с лососем, он надул своими газами воздушный шарик. Подобные живописания — попытка объяснить, как я оказался в этом странном месте. Слева от меня Рэм Колли, небритый бизнес-консультант из Ричмонда 25 лет от роду, защищает свой титул чемпиона Соединенных Штатов по запоминанию. Справа отсвечивает объектив телекамеры национального кабельного канала. Позади, там, где они не могут мне помешать, притаились сотня зрителей и два ведущих прямой репортаж комментатора. Один из них — мужчина с укладкой по имени Кенни Райс, ведущий телепрограмм по смешанным единоборствам, в чьем убаюкивающем с хрипотцой голосе все же проскакивают нотки удивления — как он оказался на этом шабаше ботаников? Второй — американский Пеле спортивного запоминания, 43-летний бородач, инженер-химик и четырехкратный чемпион США по запоминанию Скот Хэгвуд из Файетвилла, Северная Каролина. Зрителей попросили не фотографировать со вспышкой и сохранять тишину. И у меня, и у Колли в ушах затычки, а на мне еще и промышленного вида наушники, как у палубных матросов авианосца. Я сижу с закрытыми глазами. На столе передо мной рубашкой вверх лежат две перетасованные колоды карт. Еще мгновение, и арбитр щелкнет секундомером, и побегут пять минут, в течение которых я должен запомнить порядок карт в обеих колодах.

Удивительная история того, как я, остолбеневший и взмокший, оказался финалистом чемпионата США по запоминанию, началась годом раньше в этом же зале на 19-м этаже Кон-Эдисон-билдинг возле Юнион-cквер на Манхэттене. Я явился, чтобы написать заметку о том, что представлялось мне суперкубком эрудитов. Открывшаяся картина, однако, мало походила на битву титанов: группа мужчин (и несколько женщин) самого разного возраста и степени ухоженности сидели над распечатками случайных чисел и длинных столбцов бессвязных слов. Они называли себя интеллект-атлетами, или для краткости ИА. Лучшие из них способны были за несколько минут запомнить имена и фамилии десятков незнакомых людей, за час — тысячи случайных чисел или любое стихотворение. Я спросил Эда Кука, конкурсанта из Англии — на тот момент ему было 24 года, и на американский турнир он приехал, чтобы подготовиться к запланированному на лето чемпионату мира, — когда он впервые осознал, что обладает незаурядными способностями.

«Да нет у меня незаурядных способностей», — фыркнул он.

«А фотографическая память?» — не унимался я.

Он снова фыркнул: «Фотогра­фическая память — дурацкий миф. Нет такой. На самом деле, у меня вполне обычная память. У нас у всех тут обычная память».

Это как-то не женилось с целыми эпизодами из «Потерянного рая», которые он декламировал наизусть.

Метод путешествия

Эта мнемоническая техника используется для запоминания случайных слов. Идея в том, чтобы вписать никак не связанные между собой существительные в контекст динамичной истории, каждый новый поворот которой обозначался бы одним из заданных слов. Вот какой пример приводит в своей книге «Мнемоника (правда и вымыслы) » участник мировых мемориад Олег Степанов:

«Предположим, вам дали список из десяти слов: флаг, шарик, телевизор, радуга, гармошка, апельсин, граната, стол, кислород, качели. Цепочка должна начинаться с вас. Попытайтесь мысленно представить всего себя. А теперь представьте, что в правой руке вы держите флаг. Это должен быть конкретный флаг — маленький флажок, с которым вы ходили на первомайские праздники, или большой трехцветный флаг страны. Представьте, как он развевается на ветру. К древку флага привязан тонкой ниточкой воздушный шарик. Представьте, какого он размера, цвета.

Шарик лопается, и на его месте вы видите телевизор. Вы знаете, что телевизоры обычно тяжелые и не могут парить в воздухе, но ваш телевизор почему-то очень легкий, и порывы ветра так же теребят его, как теребили шарик.

Если флаг вы держали в правой руке, то левой мысленно потянетесь к телевизору и включаете его. Он нагреется, и вы увидите в нем прекрасную, яркую и сочную радугу.

На этой радуге сидит мужичок в фуфайке и наяривает на гармошке. А когда он играет, то время от времени лопает апельсин. Он впивается в него зубами, и вдруг… взрыв. Оказывается, внутрь апельсина террористы запрятали гранату.

Куски мяса разлетаются в стороны, но в конце своего полета все падают на операционный стол (под радугой (в телевизоре)). Подбегает врач и достает из кармана кислородную подушку. Отвинтив краник, он направляет струю кислорода, и происходит чудо — из кусочков плоти снова формируется тело.

А врач садится на качели, так как он устал уже с утра откачивать трупики. Но ведь это его работа».

Кук был при костюме, в ослабленном галстуке и почему-то в шлепанцах с британским флагом. Основатель тайного общества мнемонистов под названием KL7, сейчас он готовился к защите кандидатской по когнитивистике в Париж­ском университете. Он уверял меня, что так может любой. Нужно только обучиться «более усваиваемым методам мышления». Идея показалась мне привлекательной. Вот научиться бы запоминать, как Кук, думал я, и можно будет не только заучивать целые тома стихов, но и проникаться их смыслом. Я уже представлял себя одним из тех вызывающих восхищение (а иногда и раздражение) типов, всегда готовых ввернуть в разговор подходящую цитату. Сколько достойных мыслей, сколько намечающихся логических связей ушло в небытие из-за моей скудной памяти? Я, конечно, не до конца верил в свой скрытый мнемонический потенциал, но проверить стоило. Кук предложил свои услуги в качестве наставника и тренера. Тренировка памяти станет ежедневной процедурой, как чистка зубной нитью. С той лишь разницей, что про нее я не буду забывать.

В 2003 году в журнале Nature появились результаты исследования, целью которого было выявить структурные различия между мозгом чемпиона и обычного человека. Поместив людей из контрольной группы и интеллект-атлетов в МРТ-сканеры, ученые просили их запомнить трехзначные числа, черно-белые фотографические портреты и увеличенные изображения снежинок. Результаты получились неожиданными: во-первых, анатомически мозги интеллект-атлетов не отличаются от обычных ни на йоту, кроме того, во всех тестах общих когнитивных способностей атлеты показали результаты в пределах нормы. Значит, когда Кук говорил, что он обычный парень со средними способностями, он не просто скромничал. Тем не менее между серым веществом интеллект-атлетов и людей из контрольной группы было заметное различие: первые значительно шире использовали области мозга, отвечающие за пространственную память. Но зачем интеллект-атлетам воссоздавать в голове какие-то пространства, в то время когда им надо запоминать трехзначные числа?

Ответ на этот вопрос дает открытие, предположительно сделанное поэтом Симонидом Кеосским в V в. до н.э. Крыша зала, где шла пирушка и откуда он отлучился на минуту, обвалилась и погребла под собой гостей. Когда поэта попросили вспомнить присутствовавших, он, закрыв глаза и восстановив в воображении помещение, пришел к невероятному выводу: он помнил, где именно сидел каждый из приглашенных. Тогда Симонид и понял, что если бы за столом возлежали не гости, а, скажем, все великие греческие драматурги по порядку, или были расставлены все слова одного из его стихотворений, или все дела, которые он наметил на тот день, он бы запомнил их так же хорошо. Значит, решил Симо­нид, не только запечатлевать, но и держать воспоминания в порядке можно, создав в уме некое здание и заполнив его образами того, что необходимо запомнить. Затем в любой момент можно будет зайти в это воображаемое здание и найти все, что нужно. Здание это впоследствии назовут мнемоническим замком.

Практически все сведения о классической мнемонике — как и все приемы из арсенала интеллект-атлетов — содержатся в небольшом латинском учебнике по риторике, написанном между 86 и 82 гг. до н.э., Rhetorica ad Herennium. Изложенные там приемы широко применялись в Античности и Средне­вековье, когда тренировка памяти считалась основой классического образования как в словесности, так и в грамматике, логике и риторике. Студентам не только передавали знания, но и учили, как их запоминать. В мире, где книга была редкостью, единственным оплотом знаний становилась память.

Человеческий мозг не все запоминает одинаково хорошо. Наша память эволюционировала в ходе естественного отбора в среде, не очень-то похожей на современную. И так же, как вкус к сладкому и жирному, оправданный в скудном первобытном мире, подводит нас в условиях, когда на каждом углу по фастфуду, наша память далеко не идеально подходит для информационного века. Нашим предкам, охотникам-собирателям, не нужно было дословно запоминать инструкции начальства, телефонные номера или десятки незнакомых имен на светской вечеринке. Им важно было запомнить, где искать еду и воду, как найти дорогу домой, какие растения съедобные, а какие — ядовитые. Такой набор жизненно важных сведений, возможно, и объясняет, почему визуальная и пространственная память развита у нас неплохо.

Суть описанных в Rhetorica ad Herennium техник в том, чтобы взять те сведения, которые память удерживает неблестяще, и переработать их в воспоминания, под которые она и была заточена. Для мнемонических замков также нужны хорошо запоминаемые образы, и чем смешнее, непотребнее, страннее, тем лучше: «Увидев или услышав нечто чрезвычайно мерзкое, постыдное, необычное, великое, невероятное или смешное, мы, скорей всего, запомним это надолго». Выдающегося мнемониста отличает способность фонтанировать яркими образами, рисовать в голове сцены настолько эксцентричные, что их уже невозможно забыть. А главное — делать это на лету. Многие участники соревнований утверждают, что их мастерство требует больше творческих усилий, чем собственно запоминания. Одна из самых популярных техник запоминания игральных карт такова: нужно к каждой карте привязать образ знаменитости, вытворяющей нечто невообразимое с предметом повседневного обихода. Когда приходит время вспомнить порядок карт по три сразу, образы эти перетасовываются, создавая перед вашим внутренним взором дичайшие, незабываемые сцены.

Решившись тренировать память, первым делом я окунулся в научную литературу. Там неоднократно всплывало имя К. Андерса Эрикссона, профессора Флоридс­кого университета, автора статьи «Выдающимися мнемонистами не рождаются». Эрикссон заложил основу теории искусной памяти, объясняющей, как и зачем мы можем усовершенствовать память. В 1978 году он совместно с психологом Биллом Чейзом провел ставший классическим эксперимент над студентом С.Ф. Чейз и Эрикссон наняли С.Ф., чтобы тот каждую неделю в течение нескольких часов проходил простой тест на память. От него требовалось запомнить как можно большее количество чисел, зачитываемых ему со скоростью одно число в секунду. В самом начале он мог удержать в голове не более семи чисел. Когда же эксперимент закончился — спустя два года и 250 часов сводящей скулы скуки, — С.Ф. стал запоминать в десять раз больше цифр.

миллион миллион миллион всяких поз. у плиты, на столе, а потом на окне. кто влюблен, кто влюблен, кто влюблён и всерьез. то ему, то ему, то ему, пофиг где!

Люди, родившиеся с 1993 по 1999 жили в трех десятилетиях, двух веках, двух тысячелетиях. А ведь нам еще нет даже 18-ти.

Богатство личности, время от времени, неплохо дополнять богатством наличности.

Кэри Фукунага представляет свое видение классической истории "Джейн Эйр". В ролях: Миа Васиковска, Михаэль Фассбендер, Джэми Белл, Холли Грэйнджер, Тамзин Мерчант, Крэйг Робертс, Салли Хоукинс, Джейн Вайснер, Джуди Денч, Саймон МакБерни, Эглантин Рембовий-Николь, Имоджен Путс и др. Премьера в России состоится 1 сентября 2011 года. Викторианская Англия. После восьми лет, проведенных в пансионе для бедных девочек, сирота Джейн Эйр получает место гувернантки в Торнфилде - вотчине Эдварда Ферфакса Рочестера. Хозяин поместья редко наведывается в родные края, а в его отсутствие Джейн должна присматривать за восьмилетней Адель Варенс - воспитанницей аристократа. И вот однажды Рочестер возвращается. Так начинается одна из самых известных романтических историй в европейской литературе и мировом кино.

Я понятия не имею, какой у меня IQ. Те, кого это интересует их показатель — просто неудачники.

Возможно, я неплох в чем-то. Но я не Эйнштейн.

Моя цель очень проста. Я хочу понимать вселенную, почему она устроена так, как устроена, и зачем мы здесь.

Уравнения — самая скучная часть математики. Я пытаюсь смотреть на вещи в терминах геометрии.

Мы всего лишь развитые потомки обезьян на маленькой планете с ничем не примечательной звездой. Но у нас есть шансы постичь Вселенную. Это и делает нас особенными.

Мне кажется, компьютерные вирусы стоит рассматривать, как форму жизни. Это многое говорит о природе человека: единственная форма жизни, которую мы создали к настоящему моменту, несет только разрушения. Мы создаем жизнь по образу и подобию своему.

Мы не должны удивляться тому, что устройство Вселенной пригодно для жизни — ведь это не является доказательством того, что Вселенная была задумана для жизни.

Мы можем связывать мироустройство с именем Господа, но это будет безличный Господь. В законах физики нет никаких личностных особенностей.

Главный враг знания — не невежество, а иллюзия знания.

Всю свою жизнь я поражался тем главным вопросам, с которыми нам приходится сталкиваться, и пытался найти дли них научный ответ. Возможно, поэтому я продал больше книг про физику, чем Мадонна про секс.

Не могу сказать, что мое физическое состояние помогает мне в работе, но оно помогает мне сконцентрироваться на исследованиях, избегая лекций и скучных конференций.

Когда-то я мог общаться только одним способом: я поднимал бровь, когда кто-то показывал мне подряд карточки с алфавитом. Это было очень медленно. Я не мог вести беседу и, конечно же, не мог написать научную работу. К счастью, у меня все еще достаточно сил в руке, чтобы нажимать и отпускать маленький выключатель. Это выключатель соединен с компьютером, на экране которого все время движется курсор. Он помогает мне выбирать слова из списка, возникающего на экране. Слова, которые я уже выбрал, отображаются в верхней части экрана. Когда я построил фразу полностью, я посылаю ее в звуковой синтезатор. Синтезатор, которым я пользуюсь, довольно старый, ему 13 лет. Но я очень привязался к нему. Отчасти потому, что я теперь ассоциируюсь только с ним, отчасти потому, что он не так монотонен, как остальные и интонации его изменяются почти как человеческие. Никто не хочет говорить, как машина или как Микки Маус.

Там где есть жизнь, есть надежда.

Если я и хочу куда-то отправиться, то это место точно находится не на Земле, а в космосе. Если бы я был кем-то вроде Билла Гейтса, я бы арендовал космический корабль. Это обошлось бы в каких-то пару сотен миллионов долларов.

Убежден, что наука и исследовательская деятельность приносят больше удовольствия, чем зарабатывание денег.

Моя настоящая мечта — написать такую книгу, которая будет продаваться в ларьках в аэропорту. Но для этого, похоже, издателю нужно будет поместить на обложку голую женщину.

Пожалуй, я верю в Бога, под Богом вы подразумеваете воплощение тех сил, которые управляют Вселенной.

Эйнштейн никогда не принимал квантовую механику из-за присущего ей элемента случайности и непостоянства. Он говорил: «Господь не играет в кости». Он был неправ дважды. Наличие черных дыр доказывает, что Господь не только играет в кости, но еще и бросает их туда, где никто не сможет их увидеть.

С уверенностью могу сказать, что пока еще нас не посетили туристы из будущего.

Научная фантастика может быть полезной — она стимулирует воображение и избавляет от страха перед будущим. Однако научные факты могут оказаться намного поразительнее. Научная фантастика даже не предполагала наличия таких вещей, как черные дыры.

Самая сложная проблема, с какой довелось столкнуться человечеству, — это наши агрессивные инстинкты. Во времена пещерного человека (назовем его пещерной личностью) эти инстинкты были необходимы для выживания и были отпечатаны в наших головах на уровне генетического кода, что было продиктовано дарвиновским естественным отбором. Сейчас, со всем тем ядерным оружием, что у нас есть, мы уже не можем ждать, когда эволюция избавит нас от наших инстинктов. Боюсь, нам придется воспользоваться генной инженерией.

Кто-то сказал мне, что каждое уравнение, которое я включаю в книгу, сокращает продажи в два раза.

Никто не может спорить с математической теоремой.

Когда я слышу о Коте Шрёдингера, моя рука тянется к пистолету. (Мысленный эксперимент Эрвина Шрёдингера, которым он хотел продемонстрировать неполноту квантовой механики. — Esquire)

Я не уверен, что человеческая раса проживет еще хотя бы тысячу лет, если не найдет возможности вырваться в космос. Существует множество сценариев того, как может погибнуть все живое на маленькой планете. Но я оптимист. Мы точно достигнем звезд.

Я заметил, что даже те люди, которые утверждают, что все предрешено и что с этим ничего нельзя поделать, смотрят по сторонам, прежде чем переходить дорогу.

Блуждание по Интернету — настолько же безмозглая идея, как постоянное переключение телеканалов.

Мой речевой синтезатор говорит с американским акцентом. Я давно понял, что американский и скандинавский акценты лучше всего заводят женщин.

Меня часто спрашивают, как вы себя чувствуете с амиотрофическим боковым склерозом (Заболевание центральной нервной системы, поражение спинного и продолговатого мозга. — Esquire). Ответ простой — не очень-то.

Только мой старший сын, Роберт, интересуется наукой. Он занимается программным обеспечением, работает в Майкрософте. Моя дочь, Люси, изучает французский и русский — сейчас она журналист. Мой младший сын, Тим, сейчас в университете — изучает французский и испанский. А еще у меня есть внук Вильям, которые пока только учится говорить, но уже без ума от компьютеров.

Жизнь была бы очень трагичной, если бы не была такой забавной.

Очень важно просто не сдаваться.

Фермер, банкир, владелец компании и отставной палач рассказывают о том, каково это: пробежать пятьсот километров, переплыть Атлантику, отрубить голову человеку и провезти наркотики в собственной заднице. Иллюстратор Дрю Бекмейер

Каково это: пересечь Атлантический океан на гребной лодке

Олли Хикс (США), 24 года, фермер 7352 км Атлантики Олли Хикс пересек в полном одиночестве за 124 дня.
Его лодка называется «Мисс Олив»

День 25-й

Еще один день на якоре: ветер встречный, норд-ост. Попытался ловить рыбу — пока не клюет. Пробовал загарпунить чайку — тоже не вышло.

Первые недели погода была на редкость плохая: тропические штормы с 9-балльным ветром. Два раза лодка опрокидывалась.

День 56-й

Ужасные метеоусловия — океан не пойми что творит. Скамейка, на которой я сижу, стала шершавая, как терка для сыра… Поймал птицу. В воздухе она не казалась такой костлявой. И поделом ей — будет знать, как срать на «Мисс Олив»!

Как-то я заметил, что за мной следует большая белая акула. Наверное, с час она за мной плыла. Потом начала таранить лодку. Я заорал: «Уходи! Уеб*вай!». К счастью, она послушалась. Если бы ей захотелось разбить лодку в щепки, у нее бы это получилось.

День 64-й

Вчера было очень тяжело — вымотался, сил нет… Вода в бутылках начинает плесневеть, привкус появился.

Не скажу, чтобы от одиночества у меня крыша ехала… Разве что самую чуточку. Однажды пятнадцать минут надевал сапоги. Когда все-таки напялил, смотрю — ба, да они назад носками! А своему ножу я дал имя — назвал его Стэном. В океане я подобрал буек, на котором был написан телефонный номер и слова «Удачная находка». Я долго фантазировал, что мне достался громадный приз, куча денег, но потом мне надоело везти буек и я его выкинул за борт.

День 101-й

Опять бля*ский норд-вест… Главное событие дня: видел за бортом кусок синего пенопласта.

Главным развлечением для меня был мусор, которым загажено море. Чего там только не плавает: рыбацкие снасти, плоты, сети, бутылки, буи, целое дерево, связка разноцветных шаров.

День 120-й

6 часов колупался с лопнувшим рулевым тросом.

Сделал подсчеты: восемнадцать взмахов веслами в минуту, по десять часов в день. За 124 дня получается 1 339 200 взмахов.

День 124-й

Финиш Примерно в 8.00 меня встретила яхта с компанией друзей — все с бодуна, — двое прыгнули в океан и приплыли ко мне. Когда нас увидели с берега — крики! Аплодисменты! Я запускал ракеты и заблудился в облаке дыма и ослепительных огней.

Думаю, меня хватит на еще одно плавание на веслах. Теперь попробую смотаться вокруг света.

Каково это: перевозить наркотики в собственном желудке

Г-н N (США), 28 лет, сотрудник банка
Чтобы заработать на заграничную поездку, студенты иногда сдают лимфу. А я вот торговал наркотиками. Все началось в одном кафе в Марокко: мой сосед по стойке оказался наркобароном. Вскоре я уже сидел в каком-то доме, а передо мной стоял стакан с водой и миска с упаковками гашиша, которые они называют испанским словом huevitos, что переводится как «яички». Они примерно в три раза больше витаминов Centrum, или как шоколадные яйца «Кэдбери», уменьшенные примерно втрое. Они завернуты в пластик и запаяны. В каждом «яичке» — примерно пять граммов гашиша. Я проглотил сорок два. Продавцам я заплатил четыреста долларов. Гашиш я собирался сам перепродать в Испании, а на вырученные деньги двинуть дальше. Когда деньги заплачены, отступать некуда. Смотришь по сторонам: пять парней так и едят тебя глазами, цена вопроса — четыреста баксов, облажаться никак нельзя. Я положил в рот первый пакетик. Наружный слой обертки — из пластика, так что глотать было тяжело. Все равно что комок наждачной бумаги. Пришлось подавлять тошноту. К тому же я беспокоился, что не все пакетики выдержат путешествие по моему организму, хотя завернули их вроде бы тщательно.

Я поехал на такси в Сеуту. Два с половиной часа езды. Каково это, когда в желудке у тебя сорок два пакета гашиша? Да ничего особенного не чувствуешь, все равно что после плотного обеда. Я все время пил воду, а потому все время хотелось отлить. Два контрольных поста я миновал. На третьем посту охранник сказал: «Стойте. Ждите здесь, никуда не отходите».

Сердце у меня провалилось в пятки. Я пытался делать дыхательные упражнения и сохранять спокойствие. Он вернулся в свою будку, стал звонить по старому белому телефону. Заговорил по-арабски, а для нашего уха арабский всегда звучит как ругань, даже если они вам комплименты говорят. Потом вышел и сказал: «Тут для вас слишком опасно. Я вызвал вам такси».

Я его чуть не расцеловал.

В гостинице я всю ночь ждал, пока пакеты выйдут, но у меня был запор. Несколько часов я просидел без сна — сидел на кровати, прислушивался к своему сфинктеру. На следующее утро я встал, позавтракал, и дело пошло. Удивительно, как пакеты легко выскользнули. Я взял целлофановый пакет для мусора, обернул им руку, выудил пакеты из унитаза и покидал в ванну. Отмыл, пересчитал. Все были на месте. Ни один не прорвался. Я распечатал один пакет, забил косяк и выкурил.

Вечером я пошел на музыкальный фестиваль, где под открытым небом играли Wailers. После концерта нас позвали к ним в гостиницу на after-party. У меня с собой были мои гашишные яички. Мы пускали косяки по кругу, пока ребята из группы не перестали за ними тянуться. Смотрю я на них и думаю: «Елки, я вошел в историю — Wailers укурилась моим контрабандным марокканским гашишем, который я буквально достал из собственной жопы!»

Ка­ко­во это: про­бе­жать без ос­та­нов­ки 560 ки­ло­ме­т­ров

Дин Карнэзес (США), 42 года, владелец фирмы, производящей здоровое питание

Года два тому назад я пробежал 419 км — десять марафонских забегов за десять дней. Так что первые 80 км мне нипочем. Марафонскую дистанцию я пробегаю чисто для разминки. Километр 160

Тело начинает побаливать.

Километр 224

Истрепал первую пару сшитых на заказ кроссовок. Начинают ныть квадрицепсы, икры, торс. Боль тупая, но иногда неожиданно переходит в спазмы. Особенно страдают икры — такое ощущение, будто по ним колотили молотком.

Километр 320

Уже две ночи без сна. Я весь измотан. Но когда бежишь всю ночь, на рассвете обретаешь второе дыхание.

Километр 336

Убил вторую пару кроссовок. Голова работает плохо. Появляется ощущение, будто смотрю на свое тело со стороны. Зрелище плачевное.

Километр 480

Третья ночь без сна. Бегу, как в бреду, петляю из стороны в сторону. Меня то и дело заносит на проезжую часть. Водители сигналят. В 2 часа ночи засыпаю секунд на сорок: прямо на ходу, не прерывая бега. Знаете детскую книжку «Там, где дикие звери»? У меня начались галлюцинации: мерещилось, что еноты и опоссумы на обочине шоссе оборачиваются чудищами из книжки. Ассистенты обливали мне голову ледяной водой.

Километр 488

Так больно, что криком кричу. Бегу по пустынному шоссе и ору. Потом осознаю всю комичность ситуации, и меня разбирает безудержный смех. Перестаю смеяться — опять начинаю вопить. И мне опять смешно становится. Наверно, я похож на сумасшедшего.

Километр 496

«Марш смерти, марш смерти, марш смерти». Выбрасываю из головы все мысли о километрах и сосредотачиваюсь только на одном: левой-правой, левой-правой… Шаркаю подошвами по асфальту. Переобуваюсь в четвертую пару кроссовок. Главное — не сбиться с ритма.

Километр 544

Вдруг оживаю. Припускаю со скоростью 16 км/час. Как одержимый. Вообще-то это даже не я бегу — бежит мое тело, а я парю сверху. Ног под собой не чувствую, ничего не чувствую. Буквально лечу по воздуху.

Километр 560 (15 октября, 22:44, Стэнфорд, штат Калифорния)

Кайф невероятный. Сбросил 3 килограмма. Сжег 40 тысяч калорий. Через несколько минут после финиша тело немеет от переохлаждения. Меня засовывают в специальный спальный мешок. Помню лишь, как кто-то кормил меня с ложки хумусом. Потом провал. Проспал всю ночь и утром благополучно проснулся.

Каково это: отрубить человеку голову

Фернан Мейсонье (Франция), 75 лет, отставной палач
(Фернан Мейсонье ассистировал своему отцу — старшему палачу — в Алжире c 1947 по 1961 год)

Иногда мне говорят: «Сколько же надо храбрости, чтобы казнить людей на гильотине». Но это не храбрость, а самообладание. Уверенность в себе должна быть стопроцентная. Когда приговоренных выводили во двор тюрьмы, они сразу же видели гильотину. Одни держались мужественно, другие падали без чувств или мочились в штаны. Я залезал прямо под нож гильотины, хватал клиента за голову и тянул на себя. Если бы в этот момент мой отец случайно опустил нож, меня бы перерубило напополам.

Когда я прижимал голову клиента к подставке, мой отец опускал специальное деревянное приспособление с полукруглым вырезом, удерживающее голову в нужном положении. Потом еще поднатуживаешься, хватаешь клиента за ушами, подтягиваешь голову к себе и кричишь: «Vas-y mon pere!» («Давай, отец!» ;). Если промедлить, клиент успевал как-то среагировать: поворачивал голову набок, кусал мне руки. Или голову выдергивал. Тут надо было беречься — нож опускался совсем рядом с моими пальцами. Некоторые заключенные кричали: «Аллах акбар!»

В первый раз я, помню, подумал: «Так быстро!» Потом привык. На шее у человека есть две артерии — когда голова отрублена, кровь из них брызжет метров на пять. Все равно что выплеснуть воду из двух стаканов. По-моему, чем больше клиент боялся, тем дальше хлестала кровь. Но сама голова не особенно кровоточит. Глазами чуть-чуть вращает, но и только. Судороги больше нескольких секунд не длятся. Однажды я положил ладонь на грудь обезглавленного. Сердце стучало, как автомобильный мотор со свечами зажигания. Вынь свечу — и мотор будет сбоить: «клак-клак-клак». Проходит еще двадцать секунд, и все. Встало. Один заключенный стал с нами драться. Мы пытались его связать, но он был нечеловечески силен. Охранники его отколошматили, всю голову в кровь разбили. И когда мне надо было схватить его за голову, пальцы у меня все время соскальзывали. Нож мы все-таки каким-то образом опустили, но когда дело было сделано и его голова осталась у меня в руках, все мое лицо было залито его кровью. Я чувствовал, какая она горячая. Когда охранники меня увидели: лицо в крови, в руках — отрубленная голова, трое или четверо упали в обморок.

Мне неинтересно продюсерское порно с грамотным освещением. Мне нравится любительская съемка. Но чтобы в комнате, где я занимаюсь сексом, работала камера? Это у меня в голове не укладывается. Если бы у меня член был как дирижабль, возможно, тогда… Хотя как эгоист я рад, что есть люди, для которых это не проблема. Будь я основателем политической партии — а нам, думаю, нужна третья партия — то отношение к порно могло бы стать основанием для членства. «Вы за бизнес или за здравоохранение?..» Давайте придумаем что-то поинтереснее. Что-то более личное. Нам нужна третья партия.

Если хотите сделать фильм за десять тысяч, уговорите всех работать бесплатно. Когда у вас есть идея, за десятку можно сделать по-настоящему приличное кино. В этом весь фокус.

Я зашел посмотреть картины своего приятеля и спрашиваю: а чего эта твоя фигня не висит в больших нью-йоркских галереях? Он сказал, что никого там не знает. Так оно и устроено. Можно отвечать: «Да пошли они все, я и так себе цену знаю». Но если ты художник, и хочешь известности — ты уже чем-то обязан этой клике. Доступ всегда контролируется кучкой людей, которых ты, может быть, просто возненавидишь, когда узнаешь поближе.

Быть мрачным и непонятным гораздо проще. Охуенно трудно быть добрым и ясным.

Фильмы бывают неудачными, а бывают просто плохими. Мне приятнее думать, что мои — неудачные. Плохие погружают меня в печаль.

Люди, которые пишут об искусстве, не понимают, насколько важны неудачи. Сделав «Энни Холл», Вуди Аллен не допрыгнул бы до «Манхеттена», но в промежутке он снял «Интерьеры»
(фильм 1978 года, снятый в стилистике Ингмара Бергмана и не имевший кассового успеха — Esquire). Хорошо, что ему позволили.

Мне снится, что я бью людей. Или меня преследуют. Мы еще про сны не поговорили? Во сне я не могу двигаться достаточно быстро: ноги как будто свинцовые. Иногда это сны про бейсбол.

Режиссер виноват во всем. Можете меня процитировать. У него нет оправдания.

Когда ты умрешь, тебе не дадут лазерный пистолет, и ты не помчишься сквозь Космос. Сознание со всеми его забавными способностями может заклинать миры, но исчезает в момент физического угасания. Вообрази себя там, вблизи смерти: ужас и шок от того, что кто-то пришел отслужить отходную. Он говорит, что это не сон, что ты умираешь. Когда священник начал читать, отец отреагировал физически (отец Стивена Содерберга, перенесший внутримозговое кровоизлияние, был отключен от аппарата жизнеобеспечения в 1998 году — Esquire). Я не слышал ничего чудовищнее отходной молитвы.

В семнадцать лет идея отправиться в Лос-Анджелес казалась мне блестящей. Мне повезло. Тем летом знакомый преподаватель из университета Луизианы начал работать на канале NBC. Прибыв на место, я связался с ним и получил предложение редактировать сюжеты, которые он снимал. Один был о команде глухих футболистов из Колорадо, другой — о конкурсе жонглеров. По семь — восемь минут каждый; их снимали на пленку, а потом перегоняли на видео, чтобы редактировать. Я продолжаю работать именно так, потому что так гораздо быстрее, но в 1980-е все считали, что это странно. Позже так стал работать Кубрик. Через полгода нашу программу закрыли.

Я перебивался случайными заработками. Например, подсчитывал очки в телевизионных играх. Это было очень депрессивно. Еще я работал в игровом зале, где платили 66 долларов в неделю за то, что я выдавал людям жетоны, которые они бросали в автомат. Я стеснялся делать то, с чем справилась бы и обезьяна, и Лос-Анджелес быстро начал казаться мне худшим местом на земле.

Я не живу в Лос-Анджелесе. Я не посвящен в эти пересуды и салонные игры: кто на топе, кто неудачник, кто успешный, кто лузер.

Коммерческие фильмы, которые 20 или 25 лет назад относились к категории А, сейчас смотрятся как арт-хаус. А то, что тогда называлось категорией В — это, с точки зрения киностудий, уже категория А. Думаю, здесь все очень расплывчато.

Артистичные циники и люди, одержимые конкуренцией вплоть до саморазрушения, не могут оценить то, что сделано кем-то другим. Когда ты видишь хорошее, тебе самому хочется сделать хорошее; опасайся потерять эту способность. Тогда будет больно. Я еще способен подзаряжаться от хорошего кино, хороших книг и от «Клана Сопрано» по телевизору.

С Ричардом Лестером (режиссер фильма «A Hard Day*s Night» — Esquire) мы обычно говорили о том, как на смену оптимизму приходит разочарование. Я скулил что-то в этом роде, а потом добавил: «А было ли оно вообще, такое поколение, которое не думало: «Никогда еще не было так плохо»?
Лестер ответил: «Да, в шестидесятые».

На Юге могут происходить сколь угодно странные вещи. Наверное, из-за того, что ритм жизни здесь помедленнее, я всегда чувствовал, что Юг располагает к писательству и размышлениям. Хотя его история — не слишком благостная, она завораживает. Откровенно говоря, я видел больше расизма на Севере, чем на Юге. Бостон, например, самый расистский город из всех, что я знаю.

То, как люди понимают «личное» в искусстве — это очень смешно. Не думаю, что «как будто про меня» — это критерий хорошего интересного фильма. Последние лет пять истории из чужой жизни привлекают меня больше, чем моя собственная. Это просто взросление.

Довольно странно, что я так мало знаю о Бергмане. Не думаю, что я видел больше трех его фильмов. И это при том, что мой дедушка по отцовской линии родился в Стокгольме.

Был такой момент, когда я сидел в баре, а в радиусе примерно двух футов вокруг меня находились три женщины, с каждой из которых я спал. Еще шесть месяцев такого поведения — а это продолжалось без малого год — и я, наверное, повредился бы умом. Я становился человеком, которого, будь мы знакомы, я ненавидел бы сам. Это беспокоило. И в то же самое время мне хотелось посмотреть, насколько далеко я способен зайти. Это было именно то, что я считаю безобразным поведением: ложь, сексуальная политика и манипуляции.

Наркотики меня интересовали. Не только дилеры и наркоманы — большинство людей кое-что о них знает. Или знает того, кто знает.

Я определенно недооценивал возможность отлучиться со съемочной площадки на пять минут. У оператора такой возможности нет. Буквально.

Режиссеры бывают двух типов. У первых есть стиль. Они ищут материал, который подойдет им по стилю. Я — противоположность; я вижу материал, и думаю: так, кем же мне надо быть, чтобы сделать это? Я — хороший нейтрализатор для материала, который готов вот-вот превратиться во что-то ясное, раздражающее и прозаическое. OK, я не Феллини, я не из тех людей, которые приходят, чтобы изменить ландшафт. Сравните, и вы поймете.

Я стараюсь быть осторожным. Я не занимаюсь продвижением своего имени. Все, что способствует превращению имени в бренд — это риск, потому что люди устали от несомненных брендов.

По натуре я скорее пессимист, чем оптимист; нетипичная для американца позиция. Я не знаю, в каком направлении движется американский кинематограф, но чувствую, что люди в бизнесе нервничают. Они ни в чем не уверены. Билеты в кино теперь такие дорогие, что публика должна заранее знать, чего ждать от фильма.

Не хотел бы я быть актером. Пришлось бы терпеть все то, что режиссеры вытворяют с другими актерами. Могу себе представить, до чего это может довести хорошего артиста — работать с человеком, которого ты не уважаешь. Дэвид Кроненберг рассказывал мне, как он снимался у Клайва Баркера (режиссер фильма «Восставшие из ада» — Esquire). Он говорит, у актера нет ничего, кроме собственного тела, и от этого становишься очень застенчивым. Его все время подмывало спросить: а почему так, а не иначе, а почему такой ракурс, а не другой? В конце концов он спросил у Баркера: «Вы что, хотите, чтобы я шел и разговаривал одновременно?» Все, конечно, посмеялись, но я могу понять эту восхитительно-типичную реакцию.

Если читать Кафку, не побывав в Праге, возникает ощущение, что вместо каждого шестого слова у него — пробел. Потом приезжаешь туда, гуляешь по городу, и все слова ложатся на место.

Фильм — отличное средство при обсессивно-компульсивном расстройстве.

Не знаю, правильно ли это — просить кого-то измениться ради тебя. Лучше сказать: хорошо, я могу с тобой жить. Или убраться восвояси.

Раньше я говорил каждому то, что ему хотелось услышать. В этом не было никакой логики, потому что каждый хотел слышать что-то свое. И я дошел до точки. Я решил, что это вообще не работает — коммуникация. Что глупо думать, будто один организм, состоящий из десяти циллионов клеток, может хоть что-то сообщить другому организму, состоящему из десяти циллионов клеток. Но так было только в самый мрачный период. Сейчас я понимаю, как это может работать.

Родители были готовы ответить на любые мои вопросы о сексе, но я их никогда не задавал.

Мне кажется, что окружающим веселее, чем мне. Особенно на вечеринках. Может быть, так оно и есть.

Нормальные люди ночью идут на кухню попить воды:

Я ночью иду на кухню попить воды:

Если вам кто-то звонит, говорите, что у вас садиться аккумулятор. Это помогает узнать главное сразу.

Не будьте расистами. Любите например Марио. Он итальянский
водопроводчик, созданный в Японии, говорит по английски, а выглядит как мексиканец.