Breck Road Lover

Я хочу тебя — яркую, страстную,
Растревоженную,
открытую.
Я хочу тебя тайную, властную,
со слезою,
нечайно пролитою.

Я хочу тебя — гибкую, стройную,
С терпким привкусом
розовых губ,
Я хочу тебя — изгибом завитую,
По спине красной
полосой рук.

Я хочу тебя — грубую, смелую,
Слегка пьяную,
чуть коварную.
Я хочу тебя — дух и тело,
Одурманенную,
странную.

Я хочу тебя — милую, нежную,
с грустью вечера
в карих глазах,
Я хочу тебя — этим вечером,
Этой ночью,
В своих руках.

Я вижу, как она идет по аллее, ведущей к женскому флигелю. Желтое платье из шелка раскачивается, словно колокол, вокруг ее ног, в руке она держит соломенную шляпу с плоской тульей и широкими полями.

Я встаю и иду к ней навстречу. Лицо у нее худое, и на нем выделяются только глаза и рот. Глаза серо-зеленые, очень прозрачные, а губы темно-алые, словно она чахоточная или густо их накрасила. Но глаза ее могут вдруг стать плоскими, тускло-серыми и маленькими, а губы – тонким и горестно поджатыми, как у старой девы, которая так и не вышла замуж. Когда она такая, она – Женни, недоверчивая и несимпатичная особа, которой никак не угодишь, а когда она другая – это Изабелла. Оба образа – иллюзия, в действительности ее зовут Женевьевой Терговен, и у нее болезнь, носящая некрасивое и несколько фантастическое название – шизофрения ; при ней происходит раздвоение сознания, раздвоение личности, и поэтому Женевьева – то Изабелла, то Женни, всегда кто-нибудь другой, а не она сама.

Сегодня она – Изабелла, я это сразу вижу. Тогда она живет в призрачном мире, не имеющем ничего общего с действительностью, он легок и невесом, и я бы не удивился, если бы порхающие повсюду лимонного цвета бабочки вдруг опустились, играя, к ней на плечи.

…

При имени «Рольф» я вздрагиваю. К сожалению, Изабелла частенько меня так называет. Ведь она и себя и меня принимает за кого-то другого, притом не всегда за одно и то же лицо. То я Рольф, то Рудольф, а однажды появился еще какой-то Рауль. Рольф – это, видимо, некий скучный покровитель, я терпеть его не могу; Рауль – что-то вроде соблазнителя; но больше всего я люблю, когда она называет меня Рудольфом, – тогда она становится мечтательной и влюбленной. Мое настоящее имя – Людвиг Бодмер – она игнорирует. Я ей часто повторяю его, но она просто не желает считаться с ним.

В первое время вся эта путаница сбивала меня с толку, но теперь я привык. Тогда я еще держался общепринятых взглядов на душевные болезни и непременно представлял себе при этом продолжительные припадки буйства, попытки совершить убийство, бессмысленно лепечущий идиотизм – и тем поразительнее выделялась на фоне таких картин Женевьева. Вначале я едва мог поверить, что она больна, настолько постоянная путаница имен и лиц казалась у нее игрой, – иногда и теперь еще кажется, – н о потом я понял, что за хрупкими построениями ее фантазии все же беззвучно притаился хаос. Его еще нет, но он подстерегает ее, и это придает Изабелле особое обаяние, тем более что ей всего двадцать лет и болезнь делает ее иногда трагически прекрасной.

– Идем, Рольф, – говорит она и берет меня под руку. Я еще раз пытаюсь освободиться от ненавистного имени и заявляю:

– Я не Рольф, я Рудольф.

– Ты не Рудольф.

– Нет. Я Рудольф, Рудольф-единорог.

Однажды она меня так назвала. Но мне не везет. Она улыбается, как улыбаются ребяческому вздору.

– Ты не Рудольф, и ты не Рольф. Но и не тот, за кого ты себя принимаешь . А теперь пойдем, Рольф.

Я смотрю на нее. И на миг у меня опять возникает ощущение, что она не больна, а только представляется больной.

– Это скучно, – говорит она. – Отчего ты непременно хочешь всегда быть тем же самым?

– Да, отчего? – повторяю я удивленно. – Ты права: почему человек так стремится к этому? Что нам непременно хочется сохранить в себе? И почему мы о себе такого высокого мнения?

…

Началось все это в один мартовский день, когда Женевьева вдруг подошла ко мне в парке и заговорила, словно мы давно друг друга знаем. Такие случаи нередки – в лечебнице для душевнобольных не принято знакомить людей между собой; здесь находишься по ту сторону всяких формальностей, заговариваешь, когда хочешь, без долгих предисловий, говоришь сразу же о том, что у тебя на уме, и не беда, если собеседник не поймет, это дело второстепенное.

…

В этот день то сияло солнце, то набегал порывами дождь, дул ветер, воцарялась внезапная тишина. Все шло вперемежку: один час это был март, следующий – а прель, потом сразу вклинивался кусок мая и июня. А тут еще появилась Изабелла неведомо откуда, действительно неведомо откуда, из тех областей, где стерты все границы, где искаженный свет, подобный вспыхивающему в небе беглому свету северного сияния, висит в небе, не ведающем ни дня, ни ночи, а лишь эхо собственных лучей, отзвук отзвука, тусклый свет потустороннего и безвременных пространств .

Н е с к о л ь к о с л о в о Ф И З И К Е.

Несколько слов об оптике, а именно о том, как она перевернула мою жизнь в прошлую среду.

Мы проходили дисперсию света. А потом И.В. стала рассказывать о том, как при отражении или поглощении лучей света пролучаются разные цвета. И, если я правильно все поняла, оказало, что ЦВЕТОВ НЕТ.

МИР ЧТО, СЕРЬЕЗНО БЕСЦВЕТЕН?

Из того, что я поняла, получается, что после того, как луч раскладывается на спектр, и достигает предмета, поверхность этого предмета поглащает или отражает свет, поэтому те лучи, что отражаются, достигают наших глаз, а те, что поглощаются - нет, поэтому мы видим определенный цвет. Но это только то, что мы видим, т.е. цвет не является свойством предмета! Значит, ничто не имеет своего цвета, а только в зависимости от структуры и состава отражает свет! Ведь так? Или я не так поняла?! Что, серьезно, мир реальный такой, каким мы видим его ночью - АБСОЛЮТНО НИКАКОЙ?

Нет, это конечно логично, что если бы не было света, мы бы ничего и не увидели и соответсвенно не знали бы никаких цветов. Но все же это поразительно

Потому что если это действительно так, то я сражена наповал.

I'm waiting
Like a glass balloon
And I'm fading
Into the void and then
I'm gone, I'm gone, I'm gone…

Мы все теряем себя то и дело. То и дело от нас отваливается какой-то кусок, или мы отдаем его под залог другому, или сбрасываем какую-то оболочку, как змеиную кожу. Но так или иначе с каждым днем мы либо укрепляемся в своей вере, либо все меньше становимся похожими на себя. Бывает, какой-нибудь толчок вдруг пробудит в тебе нового человека, или даже не человека вовсе. Или человек повернет твой разум. Но обычно тебя меняют мелочи, например, прочтенная книга (или даже строчка, цитата), одна фраза, запавшая в душу, песня, воспоминание, на которое ты посмотрел по-новому, вещь или предмет, внезапно вызвавший реакцию в мозгу или просто прижившийся к тебе.

Мы теряем себя, забывая, кто мы есть на самом деле. Кем мы были раньше. Чем хотели быть.

А может это не так страшно, терять себя? Жизнь течет, бежит, ползет или несется, но она никогда не останавливается, даже если нам кажется, что пришло время великого застоя. Может меняться естественно?

Может и так. Но тогда почему так больно? Больно осознавать, что ты другой ? Как то неприятно переворачивается что-то внутри, когда понимаешь, что потерял старого себя, а потом и нового, который стал старым, и самого нового, который тоже перестал таковым быть..

С одной стороны, стоять на месте - значит быть мертвым. Но с другой, больно ведь все-таки отрывать кусок себя, а тем более, когда он отваливается сам собой.

(marylin manson - the said hell's not hot)

ДАЙТЕ МНЕ МОЕ ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО ! ! !

Тысячу лет уже дождя не было.

Совсем я уже устала от снега-неснега, льда и грязищи. Хочется уже асфальт, тепло и траву с листочками, неожиданный дождь посреди Малой Ордынки. А главное, дождь Нойнкуреновский, с громом и молниями, свою комнату, и узенький тамошний пляж и о д и н о ч е с т в о.

* * *

Грустно и тихо у берега сонного
Лодка плывет — ты дремли.
Я расскажу про мечты, озарённые
Прежнею лаской земли.
Только остались у берега сонного
Утлые в лодке мечты.
В этих мечтах — навсегда отдалённая,
Ты, лучезарная, ты…

Письмо к женщине

Вы помните,
Вы всё, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволновано ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.

Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел —
Катиться дальше вниз.

Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда несёт нас рок событий.

Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится на расстояньи.
Когда кипит морская гладь,
Корабль в плачевном состояньи.

Земля — корабль!
Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Ее направил величаво.

Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался?
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.

Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был —
Русским кабаком.
И я склонился над стаканом,
Чтоб не страдая ни о ком,
Себя сгубить,
В угаре пьяном.

Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,
Что в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь,
Что не пойму,
Куда несёт нас рок событий…
……………

Теперь года прошли,
Я в возрасте ином.
И чувствую и мыслю по-иному.
И говорю за праздничным вином:
Хвала и слава рулевому!

Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь,
Каков я был
И что со мною сталось!

Любимая!
Сказать приятно мне:
Я избежал паденья с кручи.
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем,
Кем был тогда.
Не мучил бы я вас,
Как это было раньше.
За знамя вольности
И светлого труда
Готов идти хоть до Ла-Манша.

Простите мне…
Я знаю: вы не та —
Живёте вы
С серьёзным, умным мужем;
Что не нужна вам наша маета,
И сам я вам
Ни капельки не нужен.

Живите так,
Как вас ведёт звезда,
Под кущей обновленной сени.
С приветствием,
Вас помнящий всегда
Знакомый ваш

‎Сергей Есенин.

<1924>