Death At The Chapel

Кошка любит мои волосы. Она в них зарывается и засыпает. Такая прелесть *-*

Нет, действительно, я могу проснуться в четыре утра от того, что котейка спрыгнул с кровати. Проснуться и чувствовать себя так, будто ты спал всю неделю. Проснуться выспавшейся. Начать танцевать, ведь такое хорошее настроение, такая чудесная неделя будет впереди и такие чудесные дни прошли. Люблю такие моменты, когда душа рвется и хочется носиться по комнате, валяться на кровати, задирая ноги к верху, и подпевать песенкам в плеере. Душевное утро.

enotova :

День 5: Список любимых блоггеров

Еще более тяжелый вопрос. Ненавижу такие вопросы. Пару человек даже писать не буду, потому как они сами знают, что без них моя лента - не лента. А вот и мои любимчики.

<…>

4. monica-gems
Совсем недавно стала следить, а твой блог уже запал в душу. Необычный блог, эмоциональный, оформление нравится очень… Спасибо.

<…>

Как приятно, Свет, спасибо большое!: 3

Читаю "Отцы и дети" Тургенева. Никогда не думала, что эта книга меня так увлечет. После трех глав я с некой долей любопытства начала думать, а что дальше, но после размышлений Одинцовой и Базарова о "счастии" я втянулась на полную. Эти размышления так больно кольнули, что читала со слезами на глазах, ибо про меня она говорит, ПРО МЕНЯ!

И тут я подумала, что не буду я больше запариваться насчет моих мнимых причин. Живи, как будто сегодня последний день. Ведь и вчера на Сане я про это думала, и сегодня меня второй раз в это тыкают. ну почти в это. Осталось только усвоить

Не могу не поделиться с Вами этим отрывком, но даже если и нет, сама буду к нему возвращаться и читать.

Базаров встал. Лампа тускло горела посреди потемневшей, благовонной, уединенной комнаты; сквозь изредка колыхавшуюся стору вливалась раздражительная свежесть ночи, слышалось ее таинственное шептание. Одинцова не шевелилась ни одним членом, но тайное волнение охватывало ее понемногу… Оно сообщилось Базарову. Он вдруг почувствовал себя наедине с молодою, прекрасной женщиной… -- Куда вы? -- медленно проговорила она. Он ничего не отвечал и опустился на стул. -- Итак, вы считаете меня спокойным, изнеженным, избалованным существом, -- продолжала она тем же голосом, не спуская глаз с окна. -- А я так знаю о себе, что я очень несчастлива. -- Вы несчастливы! Отчего? Неужели вы можете придавать какое-нибудь значение дрянным сплетням? Одинцова нахмурилась. Ей стало досадно, что он так ее понял. -- Меня эти сплетни даже не смешат, Евгений Васильевич, и я слишком горда, чтобы позволить им меня беспокоить. Я несчастлива оттого… что нет во мне желания, охоты жить. Вы недоверчиво на меня смотрите, вы думаете: это говорит "аристократка", которая вся в кружевах и сидит на бархатном кресле. Я и не скрываюсь: я люблю то, что вы называете комфортом, и в то же время я мало желаю жить. Примирите это противоречие как знаете. Впрочем, это все в ваших глазах романтизм. Базаров покачал головою. -- Вы здоровы, независимы, богаты; чего же еще? Чего вы хотите? -- Чего я хочу, -- повторила Одинцова и вздохнула. -- Я очень устала, я стара, мне кажется, я очень давно живу. Да, я стара, -- прибавила она, тихонько натягивая концы мантильи на свои обнаженные руки. Ее глаза встретились с глазами Базарова, и она чуть-чуть покраснела. -- Позади меня уже так много воспоминаний: жизнь в Петербурге, богатство, потом бедность, потом смерть отца, замужество, потом заграничная поездка, как следует… Воспоминаний много, а вспомнить нечего, и впереди передо мной -- длинная, длинная дорога, а цели нет… Мне и не хочется идти. -- Вы так разочарованы? -- спросил Базаров. -- Нет, -- промолвила с расстановкой Одинцова, -- но я не удовлетворена. Кажется, если б я могла сильно привязаться к чему-нибудь… -- Вам хочется полюбить, -- перебил Базаров, -- а полюбить вы не можете: вот в чем ваше несчастье. Одинцова принялась рассматривать рукава своей мантильи. -- Разве я не могу полюбить? -- промолвила она. -- Едва ли! Только я напрасно назвал это несчастьем. Напротив, тот скорее достоин сожаления, с кем эта штука случается. -- Случается что? -- Полюбить. -- А вы почем это знаете? -- Понаслышке, -- сердито отвечал Базаров. "Ты кокетничаешь, -- подумал он, -- ты скучаешь и дразнишь меня от нечего делать, а мне…" Сердце у него действительно так и рвалось. -- Притом, вы, может быть, слишком требовательны, -- промолвил он, наклонившись всем телом вперед и играя бахромою кресла. -- Может быть. По-моему, или все, или ничего. Жизнь за жизнь. Взял мою, отдай свою, и тогда уже без сожаления и без возврата. А то лучше и не надо. -- Что ж? -- заметил Базаров, -- это условие справедливое, и я удивляюсь, как вы до сих пор… не нашли, чего желали. -- А вы думаете, легко отдаться вполне чему бы то ни было? -- Не легко, если станешь размышлять, да выжидать, да самому себе придавать цену, дорожить собою то есть; а не размышляя, отдаться очень легко. -- Как же собою не дорожить? Если я не имею никакой цены, кому же нужна моя преданность? -- Это уже не мое дело; это дело другого разбирать, какая моя цена. Главное, надо уметь отдаться. Одинцова отделилась от спинки кресла. -- Вы говорите так, -- начала она, -- как будто все это испытали. -- К слову пришлось, Анна Сергеевна: это все, вы знаете, не по моей части. -- Но вы бы сумели отдаться? -- Не знаю, хвастаться не хочу. Одинцова ничего не сказала, и Базаров умолк. Звуки фортепьяно долетели до них из гостиной. -- Что это Катя так поздно играет, -- заметила Одинцова. Базаров поднялся. -- Да, теперь точно поздно, вам пора почивать. -- Погодите, куда же вы спешите… мне нужно сказать вам одно слово. -- Какое? -- Погодите, -- шепнула Одинцова. Ее глаза остановились на Базарове; казалось, она внимательно его рассматривала. Он прошелся по комнате, потом вдруг приблизился к ней, торопливо сказал "прощайте", стиснул ей руку так, что она чуть не вскрикнула, и вышел вон. Она поднесла свои склеившиеся пальцы к губам, подула на них и внезапно, порывисто поднявшись с кресла, направилась быстрыми шагами к двери, как бы желая вернуть Базарова… Горничная вошла в комнату с графином на серебряном подносе. Одинцова остановилась, велела ей уйти и села опять, и опять задумалась. Коса ее развилась и темной змеей упала к ней на плечо. Лампа еще долго горела в комнате Анны Сергеевны, и долго она оставалась неподвижною, лишь изредка проводя пальцами по своим рукам, которые слегка покусывал ночной холод.

Куча всякого дерьма прознала про мой блог, поэтому меняю название. Надеюсь, в последний раз: с

Каждый день думаю, что я скучна и посредственна, что я полное отображение песни The Charles "Моих ракет". Эх, верно, природа не наделила меня самолюбием, даже мизерным, но в конце концов, я именно такой себе рада больше всего. Травить себя вошло в привычку.

Радует только ДиПлам, пара моих друзей, SunSay и прибывший Никитуш, который невозможно милый и добродушный.

Ах, хорошее время настало -- от ненужных людей избавилась, которых тут же заменили более интересные и ответственные. Душа

Хорошего вам настроения!

Так, мою кошку родители зовут Даречкой. Я же -- Ди Плам, или просто Диплуха.

И я так рада, так рада

Ветер изменил направление.

Как кошку назвать?

Не, ну истинно мой кот

december-in-toronto:

нереальная сцена, умопомрачительная, моя любимая. крик Эвана, его голос, то, что меня трясет каждый раз, когда я пересматриваю этот эпизод, еще больше подтверждают то, что он, Питерс, просто гениален, черт возьми.

Завтра, я надеюсь, самый лучший день в моей жизни!

Кот, квартирник, через недельку новехонький ибанез и усилитель. Жаль, что приходится так ждать, но, все же, папино здоровье куда важнее, а я могу хоть до марта ждать -- мне не срочняк же. Дом взорвется от моих соплеиграний

Я писала, что очень люблю моего папу?

Разговариваем сейчас, говорит: " Я переехал же! Приезжаю на квартиру, смотрю, все удобства, счастье. Захожу в ванную -- стиральная машинка стоит. Я ее даже обнял, какая прелесть. Побежал в комнату, распаковал чемоданы, живенько все забросил. Сел, смотрю, как барабан крутится, и думаю: "Какая же ты умница, сучка"

Истерический смех Сайко.

Занавес.

Будучи любительницей гранжа и пост-панка, мне немного стыдно, что когда я слышу имя Курт, впервую очередь думаю о Воннегуте. Отец пристрелит, мама прослезится от счастья.

Все боятся наказания за свои поступки, боятся последствий. А я вообще ушла за предел страха, потому что неизвестно, что я ещё не успела натворить за свои грёбаные пятнадцать лет. Я делала много вещей -- из-за злобы, гордыни, ненависти и страха. Но самые ужасные вещи я всегда делала только из-за дружбы и семьи. И последнее сильно сближает нас с Сашей.

А Никитуш ведь милаш такой, не могу