Во сне я скрипел зубами. Когда так случалось, ты говорила, что всё, конечно, от нервов, а лучшее успокоительное – сахар в кровь, не торопясь вставала, собирала свою гриву в нечто, напоминающие мне всегда почему-то бутон пиона, и шла к холодильнику.

— Ложка арахисовой пасты ещё никому не вредила, но есть ещё один способ! — пару раз поднимала левую бровь и забиралась куда-то глубоко под мою часть одеяла. Я скриплю зубами теперь каждую ночь и хоть в моем холодильнике всегда есть место для арахисовой пасты и другой ерунды, которую ты для меня открыла, я больше никогда не видел таких «пионов». Ни за что не выдумывайте ни с кем ваш собственный язык. Это вышло случайно, но как-то раз Пион написала мне послание на запотевшей душевой кабине, где «р» заменила на «л», – как ребёнок, который не только пока её не выговаривает, а ещё и писать не может. Это послание и стало началом: мы разговаривали так время от времени, умирая от смеха, и это же стало нашим спасательным кругом – когда Пион делался обеспокоенным и задумчивым, мне стоило сказать пару фраз «на нашем», и он расцветал, пушился и вновь становится живым. – Пластите пластого палня, я ласкаиваюсь. Не повторите эту ошибку, эту ужасную шалость, которая сыграет с вами злую шутку рано или поздно, ведь все закончится, а язык останется и больше никогда не забудется, и мучиться всем нам вот так до нового языка, который, сука, все равно придумается. Вы только никогда не повторяйте свои языки, ритуалы и прозвища с другими – это мерзко, отвратительно, больно. Мой новый Цветок целую неделю называла меня «буми», непонятно, отчего, а я и не вникал. Потертую фотокарточку, где красовались двое влюблённых на фоне Исаакиевского и подписью: «я, буми, Питер, навсегда», я нашёл позже. Я засунул в себя ложку пасты с ореховым запахом и подумал о том, что никто не виноват и никто не обманщик. Просто мы все глупы. Плоста мы все дулаки.