lf

—парни мне тут девчонка писала, предлагала сексом заняться
- чё?! так и сказала?
- нет, ну конечно, в скрытой форме. мол "привет. как дела. чё делаешь"

мы все когда-нибудь перестанем общаться.
наше общение сведётся к поздравлению на праздники и фразой: «как дела?».я привыкну к отсутствию сообщений от тебя при запуске icq.
привыкну не думать о тебе, привыкну не вспоминать тебя.
а ты.
а у тебя всё будет хорошо.

-Как ты?
-Как складной зомбиробот, существующий в виде токопроводящего нейротоксичного газа, материализованного из акварельных красок посредством колдовства вуду и жки-монитора Керри Кингом Кобзоном, Магистром советских порнофильмов.

…и ничего страшного!

метро в Сеуле

lilu:

paruminut:

thisiscolour:

Московское метро считается одним из самых красивых метро в мире, но… оказывается есть ещё и такое чудо как сеульская подземка.

Думаю, что туда стоит съездить даже просто для того, чтобы прокатиться в метро.

и в ночной клуб не ходи) а зачем? цветомузыка и оркестр тебе и тут обеспеченны)

miraclejoe:

drugsrelax:

mariamaria:

В канадском музее Bralorne Pioneer Museum долго хранилась одна уникальная фотография, которая стала чуть ли
не самой тиражируемой в мире после того, как она была размещена на сайте музея как экспонат
виртуальной выставки «Их прошлое живет здесь».

На фотографии 1941 года изображено открытие провинциального моста, который построили взамен смытого наводнением.
Среди людей выделяется фигура молодого человека, которая была очень необычной.
Парень был явно не из того времени, в котором пребывают окружающие. Стрижка, свитер модного покроя,
майка с напечатанной эмблемой, портативная фотокамера «Кодак» и солнечные очки модели XXI века…

Снимок был подвергнут тщательной проверке экспертами. Следов монтажа не обнаружили.
То есть фото подлинное и этот человек действительно находился среди других в момент съемки.
Выходит – путешествия во времени возможны?

Но скептики стали пытаться объяснить происхождение каждой детали в преломлении
40-ых годов прошлого столетия. Свитер могли связать любого покроя. Фотоаппарат…
Ну а вдруг что-то он сам модифицировал? Вот солнечные очки 70 лет назад почти не носили,
и не такие вообще они были. Майка вызвала много скепсиса и недоумения.
Она была явно хлопковая и с эмблемой, аналогов такого в то время не обнаружили.

На форумах, 60 процентов полагают, что парень — из будущего,
20 процентов не видят в нем ничего сверхъестественного,
хотя признают его чудаком. Остальные не знают, что и думать

я снова влюбилась в твой голос. заткнись!
я никакая, я жду трамвая. и сердце палёное не бьётся, даже когда падает.
и сколько же еще нас таких, примерзших к остановкам, сонорных,
не случившихся под тире и титры, под протяженность поцелуев между этажами,
под заваленные зачеты. задыхающиеся рты, уткнувшиеся в задыхающиеся сигареты. ты,
затихающее не во мне, не в овале Летнего сада, а у нее волосы, знаешь, волосы -
как кавычки - цитируют лицо. самое главное, говорят, правильно поставить язык,
но ведь ты больше не моё твёрдое нёбо, и с этим ничего не сделаешь, не переплачешь
самый осенний дождь, бьющий в желтую куртку. дым выел легкие, не оставил, но любишь
даже на фильтре губы его, встаешь в семь, мучаешь мышцы улыбки, сокращаешься, как самая
обычная дробь, длишься и длишься в эти смеющиеся снимки, в надорванный воздух, простуду
" прости" воздушно-капельную, но как, как, если ждала так, лизала лезвиями ладони, пульс в минус и
что-то там еще. ну, как у всех.
через раскинутые бёдра набережной кто-то уносит твое дыхание. сколько нас таких,
примерзших друг к другу, замолчавших, которым при прощании хочется вбить одну руку
в другую, только бы не отпускать, не опускать веки до бездорожья в памяти, до камней,
дефектов картавого на октавы ноября. паузами зажатое сердце в самую середину мегаполиса,
но поздно уже западать на каждое запястье -
они так и будут, эти хистори, от которых ори-не ори, всё больно.
Димка, Дима, Димочка, и эти глаза чуть покрепче держат, чем предыдущие.
сколько нас таких, обмотанных матами по самую шею,
шероховатых в судорогах трамваев, облезающих слоями слов, которые не получается сказать.
напои меня уже, черт возьми, если напеть не очень-то получается.
да, я не Вера Полозкова и не Наташа Водянова - я каждое утро не нахожу,
куда деть себя, что надеть.

я бы хотел тебе позвонить, какой у тебя номер?
никакого. долго умывала лицо после громкого смеха.
в коме спрашивала о тех людях, которым было небольно.
говорили мне про большой город и про все будет хорошо,
а у самих даже губы могли лечь под поезд и не задрожать.
после всех этих друзей всегда самые ровные улыбки и абонент
недоступен. медленные оксиды щек в быстрых такси. ему,
с ровными руками, ему страшно за пьяных водителей, за
плохую дорогу. а я даже не загоняюсь, что вместо душевного
разговора мы молча пьем водку. целуем, а губ нет.
пятна на маечке бесят не так, как пятна на Солнце,
сколько можно о них говорить, сколько вообще можно.
душевые выполоскали всю душу, пока понедельник бил
спину асфальту. я бы хотел тебе позвонить, какой у тебя номер?
Господи, да всё, что угодно, только больше не спрашивай, куда
это я ночью собралась, почему ничего не осталось и где то самое,
ради чего хотелось присниться. оставь, отстань, остынь.
выводы вывели из себя. сегодня вечером напишу, что обветренные
губы - это совсем порнография. и что "да пошел ты" звучит тише,
чем "я не люблю тебя". нутром чувствую утро, в котором все
облака электронные, все зрачки худенькие, карие, с хриплым и подержанным
хрусталем, каждое второе окно сворачивается на рабочем столе.
этим утром кто-то тоже будет уходить, а потом отходить. неделями.
понимать, что жить без тебя возможно, но только не больше месяца.
этот иней не я. не по годам серьезные глаза разошлись по швам,
вышли из берегов, раскололись от боли, ударились ударением.
да да, все будет хорошо, ты положила трубку, на меня и на наши отношения,
на улицах последние люди слышат твой дождь, у тетки на рекламном щите
всегда классная прическа. я бы хотел тебе позвонить, какой у тебя номер?
да только я к тебе хочу. а потом опустить предлог "к" и хотеть просто тебя.
до лета не помогает дожить даже кнопка delete.

Я не могу спокойно откручивать крышку бутылки пепси, которая со смайликом:она мне улыбается, а я ей сворачиваю шею.(с)

эта осень под тихими глазами похожа на слово очень,
на голос за двадцать пятым кадром. пора на пары, убегаешь.
все хотят написать тебе что-нибудь в нёбо, но слова давно
устали уже, достали, остекленели и стекли, истекли чем-то бьющимся.
только улыбаемся правой скобкой, больше ничего личного и лишнего.
и кто-то отрывает чувства, как пластырь. зажило и ладно. ничего, что
прохладно в запястье и телефон не ловит. стираешь с лица какой-то
чужой дождь, а все смотрят так, будто ни у одного ребенка не было
ДЦП со смеющимися кровью коленками. и каждый сентябрь это чувство.
разговор, в котором напрягаются связки. и отношения. по-прежнему
сухие губы на фотографиях. стоны в разные стороны. провода больше
не провожают домой, сколько можно бояться, мм? новая нежность, не знаю,
какая по счету. торопила и пила, подбирала слова, чтобы рассказать ему
о выжженных пробках глаз и нуклеиновых кислотах. не могла решить, что важнее.
трамваи бежали за ней, просили не то прощения, не то прощания.а кто-то
не успевал выучить английский за пять минут перемены, это, конечно, больнее,
чем быстрая судорога дней.худая талия и закоченевшие звезды.вот и вся романтика
болевого шока. каждую истерику я посвящаю тебе, дорогой. замученное небо
покалечилось, пока лечилось. осень под тихими глазами ни о чем не рассказывает.
ты за чаем, а я не знаю, зачем я.

Наверное, слишком хриплые эти губы, слишком, наверное, острые каблуки в позвоночник асфальту и в кожу дверей и грубо и резко и в тело дрожащее, голое, проводки, а мне бы пить колу и все, что карее, и молча молиться Algoane и лакруа, и ссадинки чтобы спрятались под тональником, нежные, раскаленные до бела, до дебильности помнить и номер дома, и тебя, заспанного, и себя, истеричку, и как возвращались из комы, из комнаты, и слушали децибелы проезжающей электрички, на утро казалось – не так все страшно, не так уж и больно – письмо из одних пробелов, девочки, чтобы согреться, натужно и влажно ветер взасос целовал деревянные двери подсохших улыбок, зауженных пепельниц в задних карманах, в апреле глаза его были уже как осенью – карие, изжелта-рваные, всегда говорил, как мало ему меня досталось за эти восемь
недель, мол, с кем-то я пропадала, яркая и далекая, а его сердечко дробилось в мельчайших швах, что замучила, стерва, такого мальчика теплого!.. ушла от него с одиночеством на подошвах. Звонил, нет, конечно, звонил и глухо вговаривал «Лесь, в общем, это…пожалуйста, приходи», делала вид, будто что-то случилось со слухом, его лучший друг рисовал на моей груди языком. Я ложилась под форму пальцев, под его широкое холеное тело, а через год мне глаза выедали все эти фотографии, несмелая я, его грубое «надоела», и как эти люди были во мне так долго, как могла я исплакать все сказанное сгоряча, им обоим так нравилась беленькая футболка, которой сейчас закрываю царапины на плечах, все засосы на сердце. Короче, остались оба
зачерствевшими снимками, холоднее, чем снегири. А сейчас есть ты, от которого ничего не осталось. но который остается сам. На ночь. Когда за поворотом обрываются фонари.
Пьешь мой загар на ключицах, под волосами,
без запятых, без слов ласковых, человечьих.
Я… А что я?
Смотрю умирающими глазами,
кусая
предплечье.

долго умывала лицо после громкого смеха. в коме спрашивала о тех людях, которым было небольно. говорили мне про большой город и про "все будет хорошо", а у самих даже губы могли лечь под поезд и не задрожать.
после всех этих друзей всегда самые ровные улыбки и "абонент недоступен "
Господи, да всё, что угодно! только больше не спрашивай, куда это я ночью собралась, почему ничего не осталось и где то самое, ради чего хотелось присниться. оставь, отстань, остынь. выводы вывели из себя. сегодня вечером напишу, что обветренные губы - это совсем порнография. и что "да пошёл ты.." звучит тише, чем "я не люблю тебя" Нутром чувствую утро, в котором все облака электронные, все зрачки худенькие, карие, с хриплым и подержанным хрусталем. каждое второе окно сворачивается на рабочем столе.
этим утром кто-то тоже будет уходить, а потом отходить. неделями.
понимать, что жить без тебя возможно, но только не больше месяца.
этот иней не я.
не по годам серьезные глаза разошлись по швам, вышли из берегов, раскололись от боли, ударились ударением. да, да.. все будет хорошо
на улицах последние люди слышат твой дождь, а у тетки на рекламном щите всегда классная прическа. "я бы хотел тебе позвонить, какой у тебя номер?" да только я к тебе хочу. а потом опустить предлог "к" и хотеть просто тебя…

"на улице, чай, не Франция" - и Бродский, как всегда, прав.
на улице - кофе и Питер, терпи. там выныривают из метро красивые
и далекие, берут друг друга губами за губы, губами за пальцы,
смеющиеся, милые, цветные. а ты только и можешь стоять с ними рядом,
беспомощно улыбаться - у тебя нет таких губ, таких трехкомнатных квартир.
и сердце-то у тебя всё в пломбах, в пломбах. и руки в тромбах. и жизнь в траблах.
забитое наглухо детство. короче, давай короче, и в одной комнате можно
быть одинокими, и долго падать в пробелы электронного письма, как в снег, и ночью
всегда кажется, что не услышат. забьем на этот межладонный проём, пойдем на красный,
поговорим по дороге самыми затасканными на свете (на лене и кате) словами.
ни обнять, ни ударить. внешность у тебя в нежность, а я, как дурак, вцепилась
тебе в куртку и стою, молчу, привыкнув, что все разговоры доходят до переломов.
останься, а то я совсем остыну. жалобно поскулю в спину автобуса, развернусь и
поеду на залив заливать горе. пять минут, за которые можно спятить. и потом дли недели
не для меня, но только возвращайся. как нарочно накрапывает боль, стонут движения,
до жжения пробки по утрам раздражают, слышим, как нас ничего больше не связывает:
ни голосовые связки, ни бинты, ни килобайты. облезлое метро не налезает на город,
не может без паники пьянок и бьющих ног, а мы все просим, чтобы с нами поговорили,
просим в телефон людей, которые молчат. окончательно так, до нервных окончаний,
безнадежно, насовсем. мама, я не знаю, откуда бывает так грустно посреди
переполненного проспекта, зачем так орет в уши ветер, и как взять и заткнуться.
" на улице, чай, не Франция" - и Бродский, как всегда, прав.
на улице - кофе и Питер, терпи. впалые щеки подушек, выпирающие ребра батареи,
арки домов как красиво очерченные брови. я не блюю стихами, я ими люблю.
мы - это когда один поцелуй в ключицу больнее удара.

ты мне уже больше не снишься. солёный привкус на губах-бах.
увидимся, когда я буду взрослой. или не буду. или не увидимся.
мыльные пузыри лопались один за другим.
некоторые дети плакали и жалели себя и их,
а другие, улыбаясь, вспоминали радужные бока.
это все не умеет говорить, не мое, не думайте.
пока глядела через витрину на вязаную гладь шарфов,
пока пыталась вправить плечи субтитрами, литрами,
пока щелкала по бэкспэйсу, сломали весь кайф, всё лицо,
и легче стало глотать стекло, чем слова.
стоптанные здания разрезали воздух,
развязали волосы, набрали 02, равнодушно хлопнули дверью,
ну, попрощались. ты веришь, что контакты
в icq забрали всё мое небо, все моё небольно? фотографии когда-то тоже
были людьми, у которых челка быстро отрастала. и слезы слезали. а потом
февраль, вранье, взаимные боли, ветер изо рта - и меня не стало.
снежинки сигаретами пахли. зарёванная заря.
ждала, что будет круто. и письмо про стихи.
обломалась. надломилась.
у вокзалов самый плохой вокал, каждая песня на повторе, чтобы тошнило.
размазывали по вагонам зеленый цвет, бежали за руками,
останавливались, лились. и потом две недели худеешь сердцем
пытаешься в мессаге кому-то вспомнить, как было хорошо в вчера, в 16 лет.
знакомым пофиг. они гасят либо кредиты, либо глаза,
кризис в мировой экономике, шутка ли.
да ничего, милая, молодая еще. это только и видят.
а я, бледная и плачущая, подводила черту и думала, что больше не пущу.
так близко, подводила глаза и думала, что вот он, конец. раз шестой. мило.
ну, зачем ты так? расплатились же, расплакались.
вышли из себя не на той остановке, зато нашли новые губы.
ты счастливый, я счастливая. одежда на плечиках.
простынь простыла, шторы закашлялись, прости ей незнание компьютера.
мы с ней похожи, запястья запятнаны духами одинаково. ржу.
правильные книги, фильмы, черты лица. вторники просят оставить вещи
на букву т - температуру и тебя. а по пятницам никто не будет больше привязан
настолько, чтобы стало еще пару раз больно от коричневых коричных глаз.
на уши давит контральто, на пальцы - Ctrl + Alt.
не думай обо мне, о тех, кто знал мои руки. ты ведь любишь холодные.
не меня. только холодные.так вот, не думай. я бы выглядела лучше, если бы умела быть хорошей. учила геометрию. не скучала.
не скачивала килобайтами царапины на руку, не хотела забыть даже потолок. солнечное сплетение выцвело, состиралось. море уходит спать. встретимся в следующем посте, в чужой постели.нажать "ок".

если бы меня спросили про дыхание, я бы промолчала
и нарисовала пунктир. слышно песни, от которых тошнит,
слышно людей, которые слушают песни, а потом их тошнит
друг от друга. сны застревают в дёснах, а потом всё равно
просыпаешься. минус одиннадцать - и ветер пьет смс-ки из пальцев.
минус одиннадцать - и ты можешь видеть поцелуи на запрокинутом лице города.
а может, не можешь. а может, и не поцелуи. своими красивыми нудными
словами не смогла сказать главное - эту боль не слышно.
беззвучные внутренности.
дождь шил косыми стежками пеленки новорожденным окнам.
полциферблата до тебя я хотела домой, засыпала с сырыми волосами,
чтобы отвлечь внимание и незаметно спрятать сырые глаза в подушку.
приехала в твой город, чтобы перестать улыбаться избито, стереть
эти сильные сильные пятна от кофе. одна девочка пыталась изменить жизнь.
один мальчик не пытался и изменял ей.
люди расстаются, всё еще расстаются, а потом ждут, кто закричит первый.
дождь разбил себе голову о щеки машин, так нелепо. такое не-лето.
бесконечные шарфы, конченные чувства,
короткие лав стори, возьми линейку.
минус одиннадцать, снова минус одиннадцать, - и хочется опрокинуть за окно все эти улыбки.
но по-прежнему просто надавливаешь на сердце, ну заткнись же.
а ты только попробуй эти веселые карие глаза.
они обязательно окажутся горькими. и какого черта,
они же минуту назад смели смеяться?! телефон расплакался звонком.
ребенок на новый год надел кислородную маску и расплакался. это тоже полифония.
если бы меня спросили про дыхание, я бы поставила прочерк.
а все бы думали, что это пунктир.

хорошие девочки пишут про первый снег, на их рисунках
он напоминает манную кашу. панельные дома почти пеналы -
кричат рукава. пенальти игрушечных паровозиков и детства
кому-то в лицо.а у меня снег похож на людей. первый - клёвый,
боишься наступить и обидеть эту белость, запачкать ей глаза
кровью из носа, словами изо рта, просишь цветов и весну в вену.
а через неделю не цепляет больше. я все еще только про снег.
второй, седьмой и какой-то там еще - невнятные, мимика мимо,
счастье, как аллергия на несквик. над переносицей проносятся
поезда, он пишет ей песни, а потом не может их петь. физически.
хорошие девочки переходят переходный возраст и не спотыкаются.
всегда помнят, когда и с кем последний раз. какая была музыка.
а я помню только, как раздевались, издевались. и цифры билайна.
смеялись над стихами Брюсова, а через четыре года вспомнили, как
смеялись, и захотелось выпить что-нибудь сильное, выбить что-нибудь
живое.я не ломаю комедии, честно. только пальцы - кнопкой "отправить".
и иногда рожаю разжатые ладони, чтобы кто-нибудь дочитал мою
запись до конца и снова промолчал.как там говорится - "сберегательный
банк не сберег чуда"? стать бы хорошей. спать с хорошей. на несколько дней,
а потом можно заново в эти стеклопакеты и пакеты со стеклами, выкашливая
себя в холодную смешную погоду.хоть бы один объяснил, что я нетуда.
кажется, что прощаюсь с людьми, рву лица, реву, а это просто фотки.
сколько же раз еще разрезать, куда уехать, откуда спрыгнуть. а вообще-то
этот пост должен был быть о твоих глазах. ангелы сидят на кухне и говорят,
что бога нет. и только я знаю, что ангелов тоже нет. это все наркотик

Ещё не привычно мне в этом метро в перемноженных губ
в городе, который прячет обломки рук мне по свитер
плюётся колой в лицо и дождём коротким, сутулым
раздевает до крови пустые и гулкие переулки
складывает ветер в карманы куртки
за ворот пальто
знаешь, я так хотела написать красиво что скучаю
и совсем не твои глаза самого крепкого чая
так странно, ты только что ушёл, я только осталась
глупыми своими глаголами га холодных глаголах вышек
льющимися аллеями, бирюзовой зарёй на карнизе усталом
о которой еже вечерне бьётся головой дождь и больше не дышит
я хотела бы написать тебе что то красивое, правда
а не эти глупые, сухие стихи
царапующие кожу
рассказать как нелепо выгляжу в утренней электричке
и что облака в пол седьмого мятые, ласковые, тевожные
а ближе к ночи, проспекты нарисованной акварелью
и сейчас ты целуешь глазами прямой мой подчерк
и может, не понимаешь не слова
но пофиг. ты это, говори обо мне потише и кури обо мне погромче