апатия

Я как раз со­би­ра­юсь под­нять свой скарб на де­ре­во и устро­ить­ся на ноч­лег, когда мне под ноги опус­ка­ет­ся се­реб­ря­ный па­ра­шют. По­да­рок от спон­со­ра. Но зачем? У меня сей­час и так есть все, что нужно. Может, Хеймитч решил меня под­бод­рить, уви­дев, в каком я состо­я­нии? Или это ле­кар­ство для уха?
От­ки­ды­ваю па­ра­шют и на­хо­жу под ним ма­лень­кую буханочку. Хлеб. Не белый ка­пи­то­лий­ский, а чер­ный, из пай­ко­во­го зерна. По форме на­по­ми­на­ет по­лу­ме­сяц и свер­ху по­сы­пан се­ме­на­ми. Я вспо­ми­наю урок Пита в сто­ло­вой Тре­ни­ро­воч­но­го цен­тра о том, чем отличается хлеб из раз­ных дистриктов. Я знаю, от­ку­да эта бу­хан­ка.
Бе­реж­но под­ни­маю ее с земли. Еще теп­лая. Сколь­ко же при­ш­лось за­пла­тить нищим, по­лу­го­лод­ным жи­те­лям Дис­трик­та-11, чтобы до­ста­вить ее сюда? Сколь­ким пришлось ли­шить себя са­мо­го необ­хо­ди­мо­го, чтобы пожерт­во­вать мо­нет­ку? Хлеб, ко­неч­но же, предназначал­ся Руте. Но когда она по­гиб­ла, они не забра­ли свой дар об­рат­но, а по­ру­чи­ли Хейтмичу переслать его мне. Чтобы по­бла­го­да­рить? Или по­то­му что они, как и я, не любят оста­вать­ся в долгу? Как бы то ни было, такое слу­чи­лось впер­вые. Ни­ко­гда пре­жде трибуты не по­лу­ча­ли по­дар­ков от чужих дис­трик­тов.
Вы­хо­жу на место, осве­щен­ное по­след­ни­ми лу­ча­ми заходя­ще­го солн­ца, и под­ни­маю лицо квер­ху.
— Спа­си­бо, жи­те­ли Дис­трик­та-11, — го­во­рю я гром­ко.
Пусть знают, что я до­га­да­лась, от­ку­да этот хлеб. Что я по­ни­маю всю цен­ность их дара.

— Кстати, — говорит Пит, переплетая свои пальцы с моими. — Не вздумай устроить что-нибудь подобное еще раз.
— А то что будет?
— А то… а то… — Пит не знает, что сказать. — Вот подожди только, придумаю.
— В чем проблема?
— В том, что мы оба живы. Поэтому тебе кажется, что ты поступила правильно.
— Я действительно поступила правильно.
— Нет! Не делай так, Китнисс! — Пит до боли сжал мою ладонь, и в его голосе слышен неподдельный гнев. — Не умирай ради меня. Я этого не хочу. Ясно?
Его настойчивость пугает меня, но, с другой троны, тут открывается прекрасная возможность заработать еду, и я продолжаю в том же духе:
— А может, я сделала это ради себя. Тебе не приходило в голову? Может, не ты один… кто беспокоится… кто боится…
Я теряюсь. Не умею так ловко обращаться со словами, как Пит. И пока говорила, я представила, что на самом деле потеряла Пита, и поняла, как сильно хочу, чтобы он жил. Не из-за спонсоров, и не из-за того, что скажут потом дома, и даже не потому, что боюсь остаться одна. Из-за него самого. Я не хочу терять мальчика, подарившего мне хлеб.
— Боится чего, Китнисс? — тихо спрашивает он.
Жаль, что нельзя задвинуть шторы, закрыть ставни, как-то отгородиться от шпионящих глаз Панема. Пусть даже нам не дадут еды. То, что я чувствую, должно принадлежать только мне.
— Хеймитч просил меня не касаться этой темы, — уклончиво говорю я, хотя Хеймитч тут ни при чем и сейчас, наверное, ругает меня последними словами за то, что я в такой момент все испортила.
Пита непросто сбить с толку.
— Тогда мне придется догадываться самому, — говорит он, придвигаясь ближе.
Впервые мы целуемся по-настоящему. Никто из нас не мучается от боли, не обессилен и не лежит без сознания; наши губы не горят от лихорадки и не немеют от холода. Впервые поцелуй пробуждает у меня в груди какое-то особенное чувство, теплое и захватывающее.
Впервые один поцелуй заставляет меня ждать следующего.
А его нет. Точнее, есть, но совсем легкий, в кончик носа, потому что Пит отвлекся на другое.

— Нет, — говорит он. — Ты не должна рисковать ради меня.
— С чего ты взял, что я собираюсь? — удивляюсь я.
— Значит, ты не пойдешь.
— Конечно, не пойду. Даже не сомневайся. Что я, сумасшедшая лезть в драку против Катона, Мирты и Цепа? — говорю я, помогая Питу лечь. — Пусть они перебьют друг друга. Завтра посмотрим, кто остался, и тогда будем думать, что дела дальше.
— Ты совсем не умеешь хитрить, Китнисс. Не знаю, как тебе удалось до сих пор выжить. — Пит начинает меня передразнивать: «Я знала, что коза для нас настоящая находка. Жар немного спал. Конечно, не пойду». Никогда не берись играть в карты на деньги. Проиграешься в пух.
Во мне вспыхивает злость.
— Вот как! Что ж, я пойду. И ты меня не остановишь.
— Я пойду за тобой. Сколько смогу. До Рога изобилия не дотяну, но буду орать твое имя, пока кто-нибудь не придет и не прикончит меня.
— Ты с этой ногой и десяти шагов не сделаешь.
— Тогда буду ползти. Если идешь ты, я иду тоже.
Пит упрям, и, пожалуй, у него еще хватит сил на то, чтобы потащиться за мной в лес. Даже если его не найдет никто из трибутов, то разорвут хищники. Может, завалить вход камнями? Он будет пытаться их убрать, и кто знает, чем для него обернется такое напряжение.
— И что прикажешь мне делать? Сидеть и смотреть, как ты умираешь? — говорю я.
Пит должен понимать, что это не выход. Зрители возненавидят меня. Да я сама возненавижу себя.
— Я не умру. Обещаю. Если ты обещаешь не ходить.

Белла: Нет кровати?
Эдвард: Ах, нет. Я не сплю.

Белла: Вообще?
Эдвард: Нет, совсем нет.

— Вижу, ты не зря убил кучу времени на разукрашивание пирогов.
Пит улыбается:
— Да уж, пригодилось перед смертью.
— Ты не умрешь, — говорю я твердо.

Сьюзен Коллинз. Голодные Игры.

Мне было страш­но, очень страш­но. Те­перь я могу предста­вить, в каком мрач­ном цар­стве тоски при­ш­лось по­бы­вать маме, но тогда я по­ни­ма­ла лишь одно: вместе с отцом я по­те­ря­ла и ее. Прим всего семь лет, мне – один­на­дцать, и я стала гла­вой семьи. Что мне оставалось де­лать? Я по­ку­па­ла на рынке про­дук­ты, варила еду, как умела, и ста­ра­лась при­лич­но оде­вать­ся сама и оде­вать сест­ру – ведь если бы стало из­вест­но, что мама о нас не за­бо­тит­ся, мы бы ока­за­лись в муниципаль­ном при­юте. В нашу школу хо­ди­ли дети из при­ю­та – по­ну­рые, с си­ня­ка­ми на лицах, с сог­бен­ны­ми от безыс­ход­но­сти спи­на­ми. Я не могла до­пу­стить, чтобы Прим стала такой же. Доб­рая ма­лень­кая Прим, ко­то­рая пла­ка­ла, когда пла­ка­ла я, еще даже не зная при­чи­ны, рас­че­сы­ва­ла и за­пле­та­ла ма­ми­ны во­ло­сы перед шко­лой, и каж­дый вечер по-преж­не­му вы­ти­ра­ла от­цо­во зер­ка­ло для бри­тья – он тер­петь не мог угольную пыль, по­кры­вав­шую всё в Шлаке. Прим не выдер­жа­ла бы при­ю­та. А по­то­му я ни­ко­му сло­вом не обмол­ви­лась о том, как нам труд­но.

Я вырываю руку и бегу по коридору. Шагов погони не слышно, но я не останавливаюсь. Мой разум быстро составляет список моих тайных укрытий, и я сматываюсь в каморку с продовольствием, свернувшись клубком вокруг коробки с мелом.
- Ты жив, - шепчу я, прижимая ладони к щекам и ощущая столь широкую улыбку, что она, должно быть, выглядит как гримаса.Пит жив.

Сьюзен Коллинз. Сойка-пересмешница.