Это просто Вьюи блог

Звезды-женщины в детстве

Человек — это степь, хранящая в своих недрах тускнеющие во тьме сокровища души, таинственные клады знаний, драгоценные камни эмоций и переживаний, серебряные жилы несказанных слов… Степь, жаждущая раскопок, чутких внимательных глаз, интереса осторожных рук, стремящаяся распахнуть свои тайны тому, кто не пройдёт мимо, не плюнет в звенящую траву с пыльной дороги, тому, в чьём взгляде прочтёт седое небо: ты нужна мне, степь. Я хочу тебя познать. И каждая степь трепетно дрожит, беременная своей полнотой, готовая дарить… не зная, что раскопки могут открыть не только великие дворцы, полные сказочных богатств,
но и пару глиняных черепков, да осколки мечтаний оказаться чуть большим, чем ты есть на самом деле.

Набоков

Я знаю больше, чем могу выразить словами, и то немногое, , что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я большего.

Место под соснами

Мотокаскадер Люк Глэнтон совершает турне из одной провинции в другую, показывая свои каскадерские навыки и зарабатывая этим на жизнь. По окончании одного из своих выступлений он встречает свою бывшую девушку — Ромину, вскоре узнав, что у нее от него годовалый сын — Джейсон. Решив обеспечивать сына он бросает свою работу каскадера, однако Ромина против того, чтобы Люк был в жизни ее сына, поскольку она сама вовлечена в отношения с Кофи. Тем не менее, Люк остается в городе и устраивается на работу к механику Робину, но вскоре понимает, что заработанных денег не хватает для обеспечения семьи. Робин предлагает ему ограбить банк…

Каждое утро он просыпался с желанием жить правильно, вести честное, исполненное смысла существование, быть - как бы просто это ни звучало и как бы невозможно на деле ни было - счастливым. Но по мере старения дня его сердце перемещалось из грудной клетки в область живота. К полудню ему начинало казаться, что все в этой жизни неправильно, не по нему, и возникало острое желание побыть одному. К вечеру он достигал желаемого: он был один в океане своего горя, один в омуте своей бесцельной вины, один даже в своем одиночестве. Я не грущу, - снова и снова повторял он. - Я не грущу.

Как будто надеялся однажды убедить себя в этом. Или обмануть. Или убедить других - единственное, что хуже самой печали, - это когда ты не можешь скрыть ее от других. Я не грущу. Я не грущу. А ведь жизнь его, подобно пустой белой комнате, была полна неограниченными возможностями для счастья. Когда он засыпал, сердце сворачивалось в изножье его кровати, точно домашний зверек, живущий сам по себе. Но наутро оно вновь оказывалось в клетке, за решеткой ребер, немного отяжелевшее, ослабевшее, но, как и прежде, работающее без сбоев.

Джонатан Сафран Фоер. Полная иллюминация