Это просто Вьюи блог

Наличие хорошего вкуса передает ощущение неоспоримого превосходства и определяется в терминах отрицания: неприятие, вызванное резкой нетерпимостью к вкусам других людей. То, что вы смотрите, менее важно, чем то, что вы не смотрите. Условно говоря, имя режиссера\актера является индикатором характера продукта, рупором определенного класса. Если Алехандро Ходоровский – круто и православная боль. Если Джон Даль – вульгарный поп-корн, фу и нельзя. И это, стоит заметить, не господствующее доктринальное мнение, но догматическая истина. Что касается музыкальных вкусов: недостаточно иметь в вашей коллекции несколько пластинок King Crimson, очень важно, чтобы у вас не было дисков старика Бон Джови, который уже 30 лет поет одну и ту же песню. Наличие вкуса означает не только восхищение тем, что считается прекрасным, но также и презрение к тому, что является безвкусным (а также, стало быть, и к тем, кто не способен делать такие различия).

Каким образом мы выражаем свои мысли и знания? Безусловно, с помощью языка. В каждом слове, каждой фразе и даже способе построения предложений заложены возможности появления двусмысленностей, искажающих значение. Язык избегает ясности и точности. У каждого слова есть свое значение или несколько значений. Но, с каждым словом, связывается также неограниченное количество более или менее скрытых коннотаций. Среди них — игра слов, аллюзии на другие смыслы, внутреннее сходство, возможность разных толкований, расходящиеся значения корней, двусмысленности, etc. В устной декларативной речи, как и в строгом письменном языке, нередко бывает и намеренное изобретение двусмысленностей. Читатель же вправе привносить свое собственное толкование, отношение, намерение. Слова, по своей сути и без того неоднозначные, превращаются в предмет читательской интерпретации (но об этом чуть позже). В традиционных (премодернистских) обществах считалось, что с появлением языка возникла ложь. Слово воспринималось, как первое искажение истины.

В около интеллектуальной среде принято считать, что основная (непривилегированная) часть населения, проще говоря, массы находятся под постоянным, непрекращающимся влиянием средств массовой информации — на этом базисе построено огромное количество идеологем: от контркультуры до левых с правыми. Апологеты бунтарского духа объясняют сложившееся положение эффективностью атаки знаков на людей, являющихся объектом пропаганды\рекламы\развлечения, но при таком (упрощённом) понимании процесса коммуникации упускается из виду, что масса — медиум гораздо более мощный, чем все средства массовой информации, вместе взятые. Внимающая публика всеми способами избегает подчинённого положения. Следовательно, не СМИ подчиняет массу, а она захватывает и поглощает СМИ. Повседневное существование людей, уход масс в область частной жизни — непосредственный вызов политическому. Роли меняются: полюсом силы оказывается уже не политическая дискурсивность, с ее абстрактной событийностью, а как раз обыденная, текущая жизнь.

Постмодернизм – доминантный интеллектуальный дискурс, импортированный с Запада, где интеллектуал – часть культурного пространства, наравне с Бритни Спирс и Мадонной. Человек, привлекающий к себе внимание актом мысли – ценность, которая подлежит капитализации (виртуализированный капитал умеет и на этом делать деньги). В былые времена интеллектуал владел правом вещать от имени знания, недоступного большинству людей, что позволяло сотрудничать с агентами Власти на партнерских условиях. Монополизировав Власть Знания, он вносил существенные корректировки, контролировал поведение людей, направлял, управлял, ограничивал, регламентировал. Сегодня капитал окончательно узурпировал интеллект. Отныне интеллектуал – не партнер, но лакей. Чтобы быть постмодернистом – не нужно быть интеллектуалом, необходимо чувствовать постоянное напряжение, существующее между мышлением и грузом прошлых задач.

мазаль тов, добрый человек! меня зовут алоизий арнольдович куделя. аффектируя текстуальное безумие, я провоцирую землян на красивый акт мысли, но, как человеческое существо, одновременно функционирующее в реальном и виртуальном пространствах, я, по большей части, впитываю в себя вижуалы. также, без ложного пафоса, заявляю: я выбираю сытую, буржуазную старость в снокуэлми фоллс, на северо-западе США, с долларовым счетом в банке, среди огромного количества имен мировой истории. мучительную же смерть оставим бородатым гринго от истории: тем, кто торгует свободой; тем, кто торгует бунтом; тем, кто исповедует дискурс господина; тем, кто исповедует дискурс жертвы. я мечтаю, чтобы у меня выросли такие же крутые усы, как у дедушки сталина, а в кармане всегда водились фотографии американских президентов, ведь я готов танцевать вечно, пока ржавые перила не поросли травой времени. мечтаю научиться трансформировать силу мысли в материальное мясо.

Подавляющее большинство тех, кто имеет наглость именовать себя «интеллектуалом» – цветная туалетная бумага с запахом лаванды, павшая жертвой контркультурных клише. Я расскажу вам, что такое моветон! Дурной тон – это повторять на каждом углу «Я не потребитель!», «Я против скотского потреблядства!» или «Я принципиально не смотрю зомбоящик!», нарочито подчеркивая свою левеющую озабоченность состоянием Другого в кубе… Разница между толпой работяг и толпой умников не так велика, как может показаться на первый взгляд. Первые готовы удавиться за blu-ray да миксер на распродаже в ближайшем моле, вторые (айдрочеры) – за макбуки, айфоны да зеркалки. У нас в крови уважительное отношение к интеллектуалам, а, между тем, очень многие из них – настоящие мудаки! Чертовски приятно быть интеллектуалом и наблюдать за всеми мирскими мелочами, пока самого не прихватит за задницу. По сути, вся беда интеллектуалов в том, что они ничего не чувствуют, кроме собственной боли и комфорта. Что, в общем-то, вполне нормально, но гнусно.

Жонглируя фразами, лишенными смысла, коралловый риф постмодернистских нарративов повреждает весь рациональный базис представлений о мире, хохочет и издевается над недоумевающим читателем. Вся эпистема постмодерна сияет и кичится ложной эрудированностью, обрушивая на голову читателя дефиниции в таком контексте, в котором они вообще не имеют никакого смысла. Постмодернист – плешивый ребенок, (осознанно или неосознанно) играющий со словами, как с конструктором LEGO, с одной единственной целью, – поразить и, главное, смутить (специально) не подготовленного читателя. Чаще всего авторы лишь используют научные (или кажущиеся научными) термины, не задумываясь о том, что они означают. Речь идет о самом настоящем отравлении словами и удивительном безразличии к их значениям. Тексты кажутся непонятными именно потому, что не предназначены быть понятыми. Стоит ли пытаться создать по-настоящему новаторский труд, несмотря на то, что всё в нем, от первой до последней строчки, уже было сказано раньше и давно опровергнуто в 5 веке до н.э.?

Среди могил да скрипа костей патриарха тьмы, сквозь бушующий ветер, раздается задорный потусторонний хохот: так смеются истлевшие черепа. В свое золотое время, наши деды, помимо всего прочего, занимались настоящими делами: разбоем, грабежом, насилием. Эти явления были естественным кожным покровом истории. Они не покупали пластинки на amazon, не играли в xbox, не просвещали своего внутреннего обывателя с помощью вики и не серфили на дигитальных волнах. Они поощряли кровавых убийц, делая их отцами городов и сынами республик (на столетия возводя семейные кланы в руководящие чины), украшали венками их лысины и медалями их срамные груди. Мы питаемся, опорожняемся, спим, работаем со строгостью регламентаций древних времен, а в голове (на знаковых просторах) бушуют апокалиптизмы, сверх-человечество, катаклизмы глобальной истории. То, чего пока нет, и не предвидится в ближайшем будущем.

Что нам может предложить постфилософия сегодня? Груду архаичной диалектики, несколько second hand концептов и затертых силлогизмов, которые эволюционно интегрировались в водную гладь языка? Неочевидные трактовки очевидных событий медийного порядка в рамках stand-up philosophy assjob show, задача которого – GAG for Super Size BBW? Нет! Ядро постфилософии заключено в том, что никакого ядра нет. Интеллектуальные трендсеттеры принялись с рвением штурмовать величественный бастион знания, – им плевать на культуру, им индифферентно прошлое, борьба за свободу личности и голодающие дети Конго. Они высказываются против прочных основ, против универсальности, против базиса, против человека, но не против объективной реальности, как многие, почему-то, думают. Не против канонов, стереотипов, паттернов социального поведения, как это делает разнообразнейшая плеяда субкультурных бунтарей.

Наш суровый мир полон источников иррационального зла: атомная бомба, космос, пришельцы, экологические катастрофы, религия, Апокалипсис, телевидение. Экран телевизора – стильный резервуар, где плещется персонифицированное зло, место, откуда на нас смотрит нечто-без-имени с двумя нулями в пустых глазницах: Андрей Чикатило, Чарльз Уайтмен, Адольф Гитлер, Джеффри Дамер, Евгений Петросян и Чарльз Мэнсон. Общество породило их, оно же живет за счет энергии зла. Якоб Бурхгард, историк, признает неизбежность и даже пользу зла в человеческой истории и тем самым выходит за рамки моральной оппозиции. Жизнь должна быть злобной, она живет смертью. Живое существо убивает, пожирает других и умирает само. Смерть – движение и энергия жизни. Делать вид, что можно жить вопреки этому закону, по правилам добра, значит обманывать себя и окружающих.

Постмодерн – это, в первую очередь, комплексная реакция на катастрофические провалы эры модерна: холокост, ГУЛАГ, экологические катастрофы, Хиросима, кризис. Постмодерн предлагает модерн без его абстракций, несбыточных утопий, общественных идеалов и морализаторства. В постмодерне нет места будущему с его идеалами равенства. С этой поры бедняки будут брошены на произвол судьбы: если в модерне для них было место – будущее, в котором всем будет хорошо, – то в постмодерне такого места нет априори. Но одно дело избавиться от иллюзий модерна, а другое дело – научиться без них жить, более того, жить с тем, что они породили. Все, чтобы мы ни делали, к чему бы ни прикасалась наша рука, несет в себе отпечаток ужаса грядущего неизвестного: личной, локальной, планетарной катастрофы. Мы живем в мире меняющегося календаря и мыслим в парадигме катастрофы; прибываем в нервном ожидании, когда нам, изнасиловавшим природу, природа нанесет ответный удар. Апокалиптические нарративы – узнаваемая часть, которая легко упаковывается в постмодерн, и некоторые, вроде y2k, уже полностью сошли на нет. Огромное число подобных нарративов формируют и подготавливают почву для возрождения духовного бестиария: религиозных инстанций полицейского типа, сект, язычества и гностицизма.

В безликом пространстве термопластика, в этом холодном дигитальном мире нет места чувствам, нет места самой антропности. Перефразируем Ницше: «Что такое обезьяна по отношению к человеку? Cтыд и жалкое уродство. Человек по отношению к Сверхчеловеку (человеку-субституту) – тоже лишь стыд и жалкое уродство. Вы прошли долгий путь от человека до суррогата, но слишком много у вас осталось еще от человека. Когда-то вы были обезьяной – смотрите. как много в вас еще от обезьяны. Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке! Суррогат – смысл земли!» «Что такое человеческое существо? – задавался вопросом в одном из своих писем Артюр Рембо. – Всего лишь фасад, за которым может скрываться все, что угодно – от жестокости до добродетели». «Откуда мне знать с кем я разговариваю, – спрашивает герой Брюса Уилисса у черной девушки-суррогата. – Может я разговариваю с потным жирным ниггером средних лет!»

я люблю а это много

запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы и вируса