падрэ.

акела.
Ты был вожаком, и щенки истекали желанием стать тобой. Ты был беспощадным, шакалы не смели заметить твоих седин. Но шкуры линяли, и падали луны, и падаль всходила травой. Вчера за тебя была стая, Акела. Сейчас ты остался один.

Ты слишком ослаб, твои когти застряли в загривках охот и побед. Шакалы ведут за рукав твою старость, они уже взяли твой след. Им хочется видеть, как ты подыхаешь, больной и покорный, как пёс. Но я не отдам твоё тело, Акела, врагам не отдам твоих слёз.

Как рано. Рассвет заалеет, как рана - пока же не слышно и птиц. Крадусь, не дыша, прикрываясь туманом, охоте приходит конец. Ты спишь на земле, твои боги, Акела, зажмурившись, падают ниц. Я сделаю то, что они не посмели. Ты сам так учил, отец.

молитва.
Чтоб оказаться на небе, однажды ты сам превратишься в дым;
люди разводят костры, и как знать, кто последний из нас войдёт,
славя богиню, в высокий огонь, до восхода седьмой звезды
выдохнув душу, как в вечность, в огромный рот.

Тело её горячо, и она между бёдрами нас печёт.
Осень - краснеют ладони долины, в них капает кровь и жир.
Бабка твоя говорит (ты не веришь старухам пока ещё):
" Чтобы наесться, Она сотворила мир".

Это она сотворила коней и безгласых слепых возниц;
рыб, почерневших от ветра - в глаза им продета стальная нить;
женщин, что злились и грызли друг друга, когда их любил один;
море, омывшее стены своих гробниц.

Что же, богиня, взгляни на народ, что умрёт по твоей вине.
Помнишь, пустыню сжимала в горсти, и не знала, куда вести их?
Знаю, что помнишь, но это не страшно, ведь не накажут, нет.
Встань на колени, с улыбкой молись той, кто всех их тебе простит.

через десять ножей.
что ж вы бьётесь, мечты. что же валитесь вы из неловких рук
что вы вьётесь, слепые, разводите душу и тело врозь
я боюсь откликаться на стук. я боюсь подходить к глазку
одеяло на губы надвину и тихо заплачу сквозь

чтобы жечь горячей, грела руки в золе из семи печей
чтоб проснуться умней, укрывалась снегами с восьми полей
чтобы с места сойти, девять жизней без сна провела в пути
чтобы крышей я двинулась - через десять ножей перекинулась

я боялась, что счастье исчезнет, если о нём кричать
я считала, что счастье дороже, когда я молчу его
только счастье шальное моё не имело ни губ, ни глаз
всё скакало по судьбам в мешке, да не ведало ничего

ну и кто ж я такая? скажи. а не знаешь, так нареки!
безымянной, бездельной, безветренной жить мне - погоды нет
вы не бейтесь, мечты, мотыльками в темнице моей башки
вы верните мне имя, и рифмы, и солнце. и будет свет.

la muerte.
Не осталось уже ни людей, ни домов, в которых они бывали
Ничего не отбросит тень, всё становится танцем в единой мгле
Мой последний день на земле, и с собой унести я смогу едва ли
Этот яркий и страшный миг, равный сотне пустынных и сонных лет

Это смерть, это смерть заглянула в глаза мне, презрительна и брезглива
Это стражник мне вяжет запястья, но узника, узника больше нет
Мне так жаль - я мечтал не о том, и мечты не сбылись - а они могли бы
Я бросаю их здесь, на дороге, и медленный снег заметает след

Это белая дева рыдает, и чёрный наездник седлает небыль
Это крылья, что сложены, голос смычка, что истёрт на одной струне
Это храмовая пустота, пьедестал для того, кем не стал и не был
Это всё предлагает мне смерть, и мне нечего ей предложить взамен

Это гривы зверей или кроны деревьев в саду, куда не войти мне
Я разорван навстречу тому, что так скоро последует за концом
Я хотел бы найти тебя там, и я скалюсь, и силюсь промолвить имя
Но она зажимает мне губы, и я забываю твоё лицо.

Аве Мария? В двадцать первом веке "Аве" поют анархии.

Мне снится ересь. Ей-богу. С завидной частотой я вижу сюжеты собственной смерти, которым позавидовал бы сам Тарантино, ибо из них при должном усердии можно было бы смонтировать целую картину. Такую, знаете – десяток альтернативных финалов, конец открытый, неопределенный, из разряда «ежели умен достаточно – додумаешь сам».

Ориентируюсь в них по голосам, по знакам, по скрытому подтексту (куда ж без него?), не мучаюсь догадками, расшифровать не пытаюсь, предсказать тем более.

Брожу по заброшенным городам на Ближнем Востоке, исчезаю в горах Тибета (можно мне эту опцию завернуть?), срываюсь в расщелину безымянного каньона, ловлю пулю головой, ломаю хребет, инфаркт от испуга, наконец, съедает меня большой белый медведь в двух сотнях миль к северу от Полярного круга.

Радует воображение, да и подсознание тоже. К вечеру просыпаюсь помятый, смотрю в потолок, моргаю долго и с усердием, удивляюсь, что жив и по-прежнему пребываю в практически добром здравии. Уверен, что тот конкретный сюжет мне уже являлся как бы невзначай между третьим и пятым часом пополудни, скомканный, быстрый, вперемешку с другими, нудными.

Возвращаюсь в дела и будни, жду продолжения сюжета, который год не напишу письмо Квентину, слышишь, Квентин? А может, стоило? Может он и ответил бы.

Damned, и как после такого её не уважать т_т

Вашу мать.
Гениальный Аронофски, ты по-прежнему в верхушке моих любимых режиссеров.
Неподражаемая Портман, ты подтвердила статус боигини после "Близости" и "Леона-киллера".
Харизматичная Кунис, ты подтвердила статус восходящей звезды очень большого масштаба.

Это Дима сходил в кино и после сеанса вышел с перекошенной гримасой задумчивого восхищения. Нужно всё еще переварить, как говориться "переспать" с впечатлениями.