Катя пашет неделю между холеных баб, до сведённых скул.

в пятницу вечером Катя приходит в паб

и садится на барный стул.

Катя просит себе еды и два шота виски по пятьдесят.

Катя чернее сковороды, и глядит вокруг, как живой наждак,

держит шею при этом так, как будто на ней висят.

рослый бармен с серьгой ремесло своё знает чётко

и улыбается ей хитро.

у Кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро.

не хмелеет; внутри коротит проводка,

дыра размером со все нутро.

К атя вспоминает, как это тесно, смешно и дико,

когда ты кем-то любим.

вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока,

как Белый Бим.

одинока так, что и выпить не с кем,

уж ладно поговорить о будущем и былом.

одинока страшным, обидным, детским –

отцовским гневом, пустым углом.

в бокале у Кати текила, сироп и фреш.

в брюшине с монету брешь.

в самом деле, не хочешь, деточка – так не ешь.

раз ты терпишь весь этот гнусный тупой галдёж –

значит, все же чего-то ждёшь.

что ты хочешь – благую весть и на ёлку влезть?

Катя мнит себя Клинтом Иствудом как он есть.

Катя щурится и поводит плечами в такт,

адекватна, если не весела.

Катя в дугу пьяна, и да будет вовеки так,

Кате хуйня война – она, в общем, почти цела.

у Кати дома бутылка рома, на всякий случай,

а в подкладке пальто чумовой гашиш.

ты - Господь, если не задушишь – так рассмешишь.

у Кати в метро звонит телефон, выскакивает из рук,

падает на юбку.

Катя видит, что это мама, но совсем ничего не слышит,

бросает трубку.

Катя толкает дверь, ту, где написано «выход в город».

климат ночью к ней погрубел.

город до поролона вспорот, весь жёлт и бел.

фейерверк с петардами, канонада;

рядом с Катей тётка идёт в боа.

мама снова звонит, ну чего ей надо,

«ма, чего тебе надо, а?».

Катя даже вздрагивает невольно,

словно кто-то с силой стукнул по батарее:

«я сломала руку. мне очень больно.

приезжай, пожалуйста, поскорее».

так и холодеет шалая голова.

«я сейчас приду, сама тебя отвезу».

Катя в восемь секунд трезва, у неё ни в одном глазу.

Катя думает – вот те, милая, поделом.

Кате страшно, что там за перелом.

мама сидит на диване и держит лёд на руке, рыдает.

у мамы уже зуб на зуб не попадает.

Катя мечется по квартире, словно над нею заносят кнут.

скорая в дверь звонит через двадцать и пять минут.

что-то колят, оно не действует, хоть убей.

сердце бьётся в Кате, как пойманный воробей.

ночью в московской травме всё благоденствие да покой.

парень с разбитым носом, да шоферюга с вывернутой ногой.

тяжёлого привезли, потасовка в баре, пять ножевых.

вдоль каждой стенки ещё по паре покоцанных, но живых.

ходят медбратья хмурые, из мглы и обратно в мглу.

тряпки, от крови бурые, скомканные, в углу.

безмолвный таджик водит грязной шваброй,

мужик на каталке лежит, мечтает.

мама от боли плачет и причитает.

рыхлый бычара в одних трусах,

грозный, как Командор,

из операционной ломится в коридор.

садится на лавку, и кровь с него льётся, как пот в июле.

просит друга Коляна при нем дозвониться Юле.

а иначе он зашиваться-то не пойдёт.

вот ведь долбанный идиот.

все тянут его назад, а он их расшвыривает, зараза.

врач говорит – да чего я сделаю,

он же здоровее меня в три раза.

вокруг него санитары и доктора маячат.

мама плачет.

толстый весь раскроен, как решето.

мама всхлипывает «за что мне это, за что».

надо было маму везти в цито.

прибегут, кивнут, убегут опять.

Катя хочет спать.

смуглый восточный мальчик, литой, красивый,

перебинтованный у плеча.

руку баюкает словно сына,

и чья-то пьяная баба скачет, как саранча.

Катя кульком сидит на кушетке,

по куртке пальчиками стуча.

к пяти утра сонный айболит накладывает лангеты,

рисует справку и ценные указания отдаёт.

мама плакать перестаёт.

загипсована правая до плеча и большой на другой руке.

мама выглядит, как в мудацком боевике.

Катя едет домой в такси, челюстями стиснутыми скрипя.

ей не жалко ни маму, ни толстого, ни себя.

«я усталый робот, дырявый бак.

надо быть героем, а я слабак.

у меня сел голос, повыбит мех,

и я не хочу быть сильнее всех.

не боец, когтями не снабжена.

я простая баба, ничья жена».

мама ходит в лангетах, ревет над кружкой,

которую сложно взять.

был бы кто-нибудь хоть – домработница или зять.

и Господь подумал: «что-то Катька моя плоха.

сделалась суха, ко всему глуха.

хоть бывает Катька моя лиха,

но большого нету за ней греха.

я не лотерея, чтобы дарить айпод или там монитор жк.

даже вот мужика – днем с огнем

не найдешь для нее хорошего мужика.

но я не садист, чтобы вечно вспахивать ей дорогу,

как миномет.

Катерина моя не дура. она поймет».

Катя просыпается, солнце комнату наполняет,

она парит, как аэростат.

Катя внезапно знает, что если хочется быть счастливой –

пора бы стать.

Катя знает, что в ней и в маме – одна и та же живая нить.

то, что она стареет, нельзя исправить, -

но взять, обдумать и извинить.

через пару недель маме вновь у доктора отмечаться,

ей лангеты срежут с обеих рук.

Катя дозванивается до собственного начальства,

через пару часов билеты берет на юг.

Катя лежит с двенадцати до шести,

слушает, как прибой набежал на камни – и отбежал.

Катю кто-то мусолил в потной своей горсти,

а теперь вдруг взял и кулак разжал.

Катя разглядывает южан, плещется в лазури и синеве,

смотрит на закаты и на огонь.

Катю медленно гладит по голове

мамина разбинтованная ладонь.

Катя думает – я, наверное,

не одна, я зачем-то еще нужна.

там, где было так страшно,

вдруг воцаряется совершенная тишина.