Нина. просто Нина.

Любимый анекдот в семье:

— Мам, я домой еду, купить что-нибудь?

— Купи, сволочь, квартиру и живи отдельно!

И если даже – то здесь все строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интересней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты все помнишь, все одолеешь и все исполнишь, и доберешься, и ровно в полночь мы с хода черного убежим.

Все мои друзья либо мужики, либо девочки, любящие других девочек, характерные, с рельефными руками и хрипотцой; ну то есть реально, семьдесят процентов всех подруг - убежденно лесбийского толка, и так само получилось; я на их фоне печальный гетер-изгой, и прямо чувствую в себе эту отсталость, как если бы все давно перешли на маленькие гладкие мобильники, а ты ходишь, как дура, со своим старым раздолбанным пейджером, на который давно не присылают сообщений. Как если бы все пришли на прослушивание с собственными записями на мини-диске, а ты перекинула бы со спины баян и запела бы дурным голосом.

Помолчи меня, полечи меня, поотмаливай.

Пролей на меня прохладный свой взор эмалевый.

Умой меня, замотай мне повязкой марлевой

Дурную, неостывающую башку.

Укрой меня, побаюкай, поуговаривай,

Дай грога или какого другого варева;

Потрогай; не кожа - пламя; у ока карего

Смола закипает; все изнутри пожгу.

Не таить зла; не растить в себе обид; брать одной рукой за воротник и в лицо говорить все, что накипело.

Не унижаться до мстительности; вообще не снисходить до обидчиков.

Но уметь пожалеть, утешить и приласкать.

Реветь строго без свидетелей.

Быть сильной.

Учиться преодолевать все, что бы ни случилось, самой.

Запомнить и лелеять в себе это хрупкое, безмятежное равновесие; состояние покоя.

Вообще иметь три агрегатных состояния, как вода: счастливого покоя, острой радости бытия - и сна.

А сейчас прекратить швыряться инфинитивами, сесть и закончить работу. Прямо сейчас.

Не знать компромиссов.

Быть суверенной; автономной; только своей.

Не вестись; но уметь разводить щелчком пальцев.

Не выглядеть злой - но способной дать отпор; прощать, но не забывать; никогда никого не ждать, не увещевать, не тщиться исправить; блюсти границы; делать так, чтобы, когда входишь в комнату, все машинально сводили лопатки.

Никому ничего не доказывать, только себе.

Научиться достойно проигрывать.

Научиться не бросать на полдороге, загоревшись, побаловавшись и почти мгновенно потеряв интерес, а методично доводить все до конца.

Не врать.

Называть реальные сроки.

Отучиться легко краснеть; вообще не уметь смущаться.

Стать строго обязательной к прочтению и просмотру.

Никогда не повышать голоса.

Уметь вскидывать одну бровь так, чтобы в секунду снимать все вопросы и претензии.

Не иметь равных.

Стоять за своих горой; быть человеком, которому звонят, когда больше некому.

Но стыдятся дергать по мелочам.

Иметь достаточно денег, чтобы ни от кого не зависеть; никогда не просить. Давать в долг ровно столько, сколько находишь возможным подарить.

Спать с теми, кто не предаст.

Осаживать наглецов; стыдить пустых пиздоболов; трусов просто собой не удостаивать. Строго дозировать людей во избежание острых интоксикаций.

Помириться с Богом; найти с ним наиболее простой и прямой способ взаимодействия.

Маме сделаться надеждой и опорой; по причине гулкого отсутствия альтернатив.

Быть герметичнее.

Излучать свободолюбие; но не отшельничество.

Похудеть килограммов на семь-десять, чтобы острые, болезненно выступающие бедерные косточки, резко очерченные скулы и попа меньше раза в полтора; побриться наголо, оставив три-четыре миллиметра волос; забить крупный, черный, стилизованный иероглиф "дао" на левое плечо; пробить одно ухо, но сразу двумя или тремя дырками; загореть до оттенка трюфельного масла примерно; спилить ногти, красить черным или бесцветным; говорить мало, слать далеко, заламывать баснословно.

Есть мама – на корвалоле, но злиться в силе,

От старости не загнувшись, но огребя.

Душа есть, с большим пробегом – ее носили

Еще десятки других тебя,

Мальчик-перекати-поле - это всегда такое щемящее, ломкое счастье; еще в руках держишь, а уже щуришься на горизонт; еще только встретились вроде - а уже галочки ставишь на полях: запоминай, запоминай, пропадет и нету, что ты будешь катать на языке, чтобы чувство голода заглушить? Как смеется, как говорит, как глаза свои цвета подвядшей травы в тебя упирает, будто меч джедая.

И мы ходим в обнимку, бедные, как Демьян,

Ты влюбленная до чертей, а он просто пьян,

И бесстыжие, and so young, and so goddamn young,

И, как водится, чем печальнее, тем верней.

Ревет, и чуть дышит, и веки болезненно жмурит,

Как будто от яркого света; так стиснула ручку дверную –

Костяшки на пальцах белеют; рука пахнет мокрой латунью.

И воду открыла, и рот зажимает ладонью,

Чтоб не было слышно на кухне.

Там сонная мама.

А старенькой маме совсем ни к чему волноваться.

Ревет, и не может, и злится, так это по-бабьи,

Так это дурацки и детски, и глупо, и непоправимо.

И комьями воздух глотает, гортанно клокочет

Слезами своими, как будто вот-вот захлебнется.

Кот кругло глядит на нее со стиральный машины,

Большой, умноглазый, печальный; и дергает ухом –

Снаружи-то рыжим, внутри – от клеща почерневшим.

Не то чтоб она не умела с собою справляться – да сдохли

Все предохранители; можно не плакать годами,

Но как-то случайно

Обнимут, погладят, губами коснутся макушки –

И вылетишь пулей,

И будешь рыдать всю дорогу до дома, как дура,

И тушью испачкаешь куртку,

Как будто штрихкодом.

Так рвет трубопровод.

Истерику не перекроешь, как вентилем воду.

На улице кашляет дядька.

И едет машина,

По камешкам чуть шелестя – так волна отбегает.

И из фонаря выливается свет, как из душа.

Зимой из него по чуть-чуть вытекают снежинки.

Она закусила кулак, чтобы не было громко.

И правда негромко.

Чего она плачет? Черт знает – вернулась с работы,

Оставила сумку в прихожей, поставила чайник.

— Ты ужинать будешь? – Не буду. – Пошла умываться,

А только зашла, только дверь за собой затворила –

Так губы свело,

И внутри всю скрутило, как будто

Белье выжимают.

И едет по стенке, и на пол садится, и рот зажимает ладонью,

И воздухом давится будто бы чадом табачным.

Но вроде легчает. И ноздри опухли, и веки,

Так, словно избили; глядит на себя и кривится.

Еще не прошло – но уже не срывает плотины.

Она себя слушает. Ставит и ждет. Проверяет.

Так ногу заносят на лед молодой, неокрепший,

И он под подошвой пружинит.

Выходит из ванной, и шлепает тапками в кухню,

Настойчиво топит на дне своей чашки пакетик

Имбирного чаю. Внутри нежило и спокойно,

Как после цунами.

У мамы глаза словно бездны – и все проницают.

— Я очень устала. – Я вижу. Достать шоколадку?..

А вечер просунулся в щелку оконную, дует

Осенней прохладой, сложив по-утиному губы.

Две женщины молча пьют чай на полуночной кухне,

Ломают себе по кирпичику от шоколадки,

Хрустя серебристой фольгою.

Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.

Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.

Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола. А вот тут, гляди, - родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает.

Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. Он не любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью старшеклассника.

Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». Он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.

И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

А на этом стеклянном шарике только Ты мне и светишь, хоть Ты стареющий злой фарцовщик. Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин. Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо, как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре. Ты глядишь на меня устало через плечо, Апокалипсис, как рубильник, рукой нашаря. И пока я танцую, спорю, кричу «смотри!» - даже понимая, как это глупо, - все живет, Ты же ведь стоишь еще у двери и пока не вышел из боулинг-клуба.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю Ему, - Он бровями-тучами водит хмуро. - Ты не хочешь со мной водиться не потому, что обижен, а потому, что я просто дура. Залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в нем, и тщусь придумать ему эпитет. Потому что я бьюсь башкой, а потом реву, что мне больно и все кругом меня ненавидят. Потому что я сею муку, печаль, вражду, слишком поздно это осознавая. Потому что я мало делаю, много жду, нетрудолюбива как таковая; громко плачусь, что не наследую капитал, на людей с деньгами смотрю сердито. Потому что Ты мне всего очень много дал, мне давно пора отдавать кредиты, но от этой мысли я ощетиниваюсь, как ёж, и трясу кулаком – совсем от Тебя уйду, мол!..

Потому что Ты от меня уже устаешь. Сожалеешь, что вообще-то меня придумал.