горе-море

joyrunaway :

нужно установить закон, по которому каждый человек будет иметь право один раз в жизни выстрелить кому-нибудь в затылок из магнума. тогда бы люди стали гораздо более вежливо общаться друг с другом

Никогда в жизни не могла себе такого представить. Что вот после режима сто истерик в час, моего судорожного сворачивания пасьянса «Паук» каждый раз, когда она входит в комнату – боясь, что она опять сорвется на крик; после воплей в телефон «Лена, это не дочь, это чудовище, она бездельница и хамка, Лена, что мне делать, я вырастила монстра», после пулеметных очередей друг в друга при каждом пересечении на кухне - буквально вот через пять дней, как она уехала, я буду сидеть и умиленно разглядывать фотографии моего детства, где она заливисто смеется, распустив солнечную гриву, потом недавние, со всеми морщинками и папиломками, какие-то ее записочки находить "Я буду вечером, ешь котлеты и салат, люблю дочь. Мама", что она будет мне сниться печальная, и каждый раз при мысли о ней будет предательски дрожать нижняя губа – черт, что ж я делаю, зачем я так с ней.

Она, оказывается, попросила своих подруг звонить мне и узнавать, не уморила ли я кота голодом, а соседки спрашивают, не занести ли пирога, потому что знают, что я ничего не готовлю. Она, оказывается, кроме того, чтобы будить меня воплями и травить мне мозг кислотой, незаметно поливает цветы, приносит мне теплого молока к компьютеру и, ласково ворча, гладит меня своей большой ладонью по макушке, когда я плачу. Она смешная и пухлая, я переросла ее головы на две, у нее глаза меняют цвет в дождь, становятся из серо-зеленых пронзительно изумрудными. Ей пятьдесят восемь лет, и легче перечислить ее болезни, чем здоровые участки организма, но она катается на горных лыжах каждую зиму и приезжает румяная и счастливая, как малое дитя, у меня на столе стоит ее фотография задолго до меня, лет в тридцать, она в шапке, за ней снег, и глазах так бездонно, так распахнуто, как будто Боженька стоит перед ней с допотопным «Зенитом» и настраивает объектив. Она волшебно разговаривает с дикторами новостей и девочками из реклам, стоя в пижаме и держа в одной руке сковороду, и если я вдруг заболею, она, страшно ругаясь на мою безалаберность и общий бытовой идиотизм, потащится ночью за шоколадкой, чтобы мне не было так противно глотать лекарства. Она каждый год наряжает елку в середине декабря, залезает на шаткие стулья и вешает гирлянды и лампочки, скачет в серебряном дождике по дому и спрашивает, куда присобачить шарик или снеговичка, а я огрызаюсь, что мне все равно.

Дом, оказывается, жил ею и светился, и стоило ей уехать, как он стал пахнуть сыростью, будто подгнивая где-то. Кот без нее ночью постанывает жалобно, скрипя паркетинами, и ищет, где же она теперь спит, чтобы прийти и привычно улечься под бок. Меня она, оказывается, где-то в спине держала стержнем, чтобы я не расползалась жижей, не захлебывалась ленью. За десять лет она так постарела ужасно, Господи, и это я, наверно, виновата, только я.

Она, оказывается, просто любит меня, черт подери, и ей очень страшно, что я такая большая и говорю такими заумными фразами по телефону. Ей неловко за свое среднетехническое, она злится, переспрашивая слова. Ей, оказывается, очень больно, что я ничего ей давно не рассказываю, и ужасно одиноко, потому что у меня сто пятьдесят тысяч людей кругом, а у нее только надежда на то, что у меня все хорошо.

Мама, у меня все хорошо. Возвращайся, пожалуйста, я тебе ирисов принесу, целую охапку, ты же так любишь ирисы, правда? Правда?..

до ужаса приятно слышать от неё следущие слова "Насть, даже когда мы не общаемся, в ссоре при любой ситуации с кем то, я вспоминаю впервую очередь именно твои слова, советы и т.п. именно всё то что ты мне говорила! И только потом уже слова других людей..впервую очередь обычно всё то что говорила мне ты!

я еду в Питер третьего числа,

поскольку мне тут всё остачертело

© Вера Полозкова

Это вообще единственное, за что стоило бы пить и ставить свечи - пусть они окажутся достойными нас. И понятно это станет не сейчас и не потом, а именно тогда, когда мы с ними расстанемся - тогда станет все ясно.

Пусть наши юноши, с которыми, понятно, и в горе и в радости, и в болезни и в бедности, и лучшие годы, и на край света - просто разлюбят нас и тихо уйдут, а не переспят по пьяни с какой-нибудь малолетней шлюшкой, и нам расскажут об этом наши же добрые друзья. Пусть наши духовные наставницы просто найдут себе новых учеников - но не станут продавать нас за несколько сотен баксов, случись нам работать вместе, грубо, цинично -

возьмут в команду, досыта накормят перспективами и ты-лучше-всех, а потом уволят, не заплатив, и будут бросать сквозь зубы «Я не обязана тебе ничего объяснять», и брезгливо морщиться, встречая нас на улице. Пусть наши большие и сильные друзья, как-старшие-братья и вообще сэнсеи поссорятся с нами из-за того, что мы ни черта не смыслим в мужской психологии - но не станут грубо затаскивать нас в постель и унижать нас просто потому, что нас угораздило родиться с хорошей фигурой, а им не нашлось бабы на эту ночь.

Потому нет ничего на свете больнее и гаже этого. Потому что этим людям ты всегда веришь как себе, но оказывается, что они тебя недостойны.

Я готова всю жизнь ссориться с любимой подругой и слушать от нее несправедливости и упреки в собственной мягкотелости, лени и показушности - но я знала и знаю, что она имеет на это право. Мы убьем друг друга за идею, но никогда не станем банально как-нибудь и нелепо вцепляться друг другу в волосы из-за мужика или поднимать хай из-за дурацкого стобаксового долга. И если мы когда-нибудь все-таки поссоримся навсегда - это будет как раз тот случай, когда лучшие друзья перестанут быть друзьями, но останутся лучшими. И я буду думать о ней светло, и говорить гордо, едва зайдет речь - N? Да, мы когда-то были не разлей-вода - и всю жизнь расти и добиваться вершин, чтобы доказать ей, что я была ее достойна.

Либо совсем не прощаться, либо прощаться так, чтобы можно было через много лет написать книгу об этом человеке - а не прятать глаза: N? Нет-нет, не знаю такого - не рассказывать же, что вы с N дружили сто лет, а потом он прошипел, что все это время просто хотел тебя трахнуть - и теперь ненавидит, потому что спать с людьми, чтобы доказать им свою преданность, как-то не в твоих правилах. Так ведь не может быть, потому что не может быть никогда, какой-то гребаный бредовый сон, разбудите меня, скажите, что это неправда, что она меня не продавала, что он не читает всем подряд мои письма и асечную хистори - просто так, мол, вот как она за мной бегала, жуткое дело, не знал, куда деться, - что они все просто не дозвонились, чтобы извиниться за это, просто не дозвонились - если б они попросили прощения, это ведь значило бы, что они его достойны. И я бы все равно не общалась бы с ними, но хотя бы выдохнула эту мерзость, это рвотное ощущение грязи внутри, когда хочется перестирать всю одежду, в которой ты приехала от этого человека, когда кажется, что тебя обокрали, и вынесли, как назло, самые любимые, давние, талисманные вещи, и устроили в доме помойку - Господи, столько времени, столько слов, столько «мы» и «вместе», столько, столько - тогда хотя бы хотелось жить, я не знаю, а то ведь не хочется, и людям перестает вериться абсолютно, а только тошнит, тошнит, тошнит.

Сделай так, Господи, чтобы наши любимые оказались нас достойны. Чтобы мы, по крайней мере, никогда не узнали, что это не так.

sone4ko:

tsvetnitskaya23:

marsfm:

hellenrd:

nastya-malina:

nastyanorm:

maxhold:

sameone:

fuck-california:

если в слове "лес" изменить 3 буквы - получится слово "хуй"

— Разлюбила тебя, весной еще. – Да? Иди ты!

- Новостные сайты читай. – С твоими я не знаком.

И смеется. А все слова с тех пор – паразиты:

Мертворожденными в горле встают комком.

- Разлюбила тебя, афишами посрывала!

- Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь.

И молчит, выдыхая шелковый дым устало,

И уходит, как из запястья уходит пульс.

Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.

Они все равно уйдут.

А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”

Они уйдут.

А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда не вернется.

А чего ты хотела. Ты все знала заранее.

Чтобы не ждать. Чтобы не вырабатывать привычку.

Они же все равно уйдут, и единственным, что будет напоминать о мужчинах в твоей жизни, останется любимая мужская рубаха, длинная, до середины бедра - можно ходить по дому без шортов, в одних носках.

И на том спасибо.

Да, да, это можно даже не повторять себе перед зеркалом, все реплики заучены наизусть еще пару лет назад - без них лучше, спокойнее, тише, яснее думается, работается, спится и пишется. Без них непринужденно сдаются сессии на отлично, быстро читаются хорошие книги и экономно тратятся деньги - не для кого строить планы, рвать нервы и выщипывать брови.

И потом - они все равно уйдут.

Ты даже не сможешь на них за это разозлиться.

Ты же всех их, ушедших, по-прежнему целуешь в щечку при встрече и очень радуешься, если узнаешь их в случайных прохожих - и непринужденно так: здравствуй, солнце, как ты. И черта с два им хоть на сотую долю ведомо, сколько тебе стоила эта непринужденность.

Но ты им правда рада. Ибо они ушли - но ты-то осталась, и они остались в тебе.

И такой большой, кажется, сложный механизм жизни - вот моя учеба, в ней столько всего страшно интересного, за день не расскажешь; вот моя работа - ее все больше, я расту, совершенствуюсь, умею то, чему еще месяц назад училась с нуля, участвую в больших и настоящих проектах, пишу все сочнее и отточеннее; вот мои друзья, и все они гениальны, честное слово; вот… Кажется, такая громадина, такая суперсистема - отчего же это все не приносит ни малейшего удовлетворения? Отчего будто отключены вкусовые рецепторы, и все пресно, словно белесая похлебка из “Матрицы”? Где разъединился контактик, который ко всему этому тебя по-настоящему подключал?

И когда кто-то из них появляется - да катись оно все к черту, кому оно сдалось, когда я… когда мы…

Деточка, послушай, они же все равно уйдут.

И уйдут навсегда, а это дольше, чем неделя, месяц и даже год, представляешь?

Будда учил: не привязывайся.

“Вали в монастырь, бэйба” - хихикает твой собственный бог, чеканя ковбойские шаги у тебя в душе. И ты жалеешь, что не можешь запустить в него тапком, не раскроив себе грудной клетки.

Как будто тебе все время показывают кадры новых сногсшибательных фильмов с тобой в главной роли - но в первые десять минут тебя выгоняют из зала, и ты никогда не узнаешь, чем все могло бы закончиться.

Или выходишь из зала сама. В последнее время фильмы стали мучительно повторяться, как навязчивые кошмары.

И герои так неуловимо похожи - какой-то недоуменно-дружелюбной улыбкой при попытке приблизиться к ним. Как будто разговариваешь с человеком сквозь пуленепробиваемое стекло - он внимательно смотрит тебе в глаза, но не слышит ни единого твоего слова.

Что-то, видать, во мне.

Чего-то, видать, не хватает - или слишком много дано.

И ты даже не удивляешься больше, когда они правда уходят - и отрешенно так, кивая - да, я так и знала.

И опять не ошиблась.

destroyy:

notyourbell:

netvoya:

оценишь Насть

destroyy :

я люблю одну девочку. именно в том самом смысле. не как всех остальных близких.

и похуй как-то.