нежно обниму, подойди ко мне.

Правило 1: Проявляйте искренний интерес к другим людям.
Правило 2: Улыбайтесь!
Правило 3: Помните, что для человека звук его имени является самым сладким и самым важным звуком человеческой речи.
Правило 4: Будьте хорошим слушателем. Поощряйте других рассказывать вам о себе.
Правило 5: Ведите разговор в круге интересов вашего собеседника.
Правило 6: Давайте людям почувствовать их значительность и делайте это искренне.

Есть люди, словами не описать, к которым ты привязан, которые просто нужны, как кислород. Которых не можешь вычеркнуть из жизни, вроде только что по домам разошлись, но сразу же звонишь, потом смс. Стараешься найти любой повод только бы слышать их голос всегда. Эти люди просто необходимы тебе, чтобы жить

Страшно, если тебе не верят,
Раньше ждали - теперь не ждут,
Письма старые - за портьерой..
Новых - нет.
Да и не придут…

Страшно, если нельзя исправить,
Номера, sms - delete,
Верить в лучшее? Я не вправе,
Сердце сжалось
И не болит.

Страшно, если остаться не с кем,
Честно, искренне, по душам…
Собеседником - Достоевский,
Дальше пробую -
Не дышать.

Страшно, если состарюсь даже
Заболею… совсем один…
И никто мне тогда не скажет
Ради Бога..
- Не уходи…

Страшно, если не видишь смысла,
Просыпаешься - просто так…
Страшно если, во тьме повисли
Простодушие,
Доброта

Страшно, если не верить в Бога.
Тот, кто верит - не одинок…
Страшно, если - таких немного,
Если молишься -
Слышит Бог..

Страшно, если огонь погаснет,
Если нечему будет греть
Страшно, если живешь напрасно,
Умирать,
Но не умереть.

Страшно.
Быстро уходит время.
Мне бы…
Мало: смотреть, дышать
Попрощаться бы с вами всеми
Страшно…

Делать последний шаг.

И мне ничего без тебя не надо. Ничегошеньки. Без тебя всё пусто, глупо. Не имеет смысла. Я не хочу тебя терять, никогда. Я не смогу. Будь рядом. Это единственное о чём прошу, о чём загадываю желания. Ощущать твоё присутствие постоянно, ощущать тёплые прикосновения рук, чувствовать твои губы на своих губах, шеи, щеках…везде. Слышать твой голос… Биение твоего сердца, когда крепко прижимаешь к себе… Запах твоих волос, чувствовать твоё дыхание… Доверять, только тебе… Смотреть в твои глаза, я вижу в них жизнь, вижу в них смысл… Потом, закрывая тебе глаза рукой, смотреть на твои губы, когда ты то улыбаешься, смеёшься…Я не могу не поцеловать. Твоё "Я тебя люблю" нежно, шёпотом на ушко… Для меня всегда, как будто в первый раз… Тонуть в тебе, смеяться с тобой, любить тебя… Я знаю для чего я живу. Я знаю в чьи глаза я хочу смотреть каждый день, чьи руки ощущать на себе… Я не хочу чтоб это кончалось… Я хочу любить тебя вечно.

После его ухода я проплакала всю ночь, не из-за того, что он сказал, а из-за того, что я должна была сделать. Я должна была уйти от него.
И в тот момент, когда эта мысль оформилась в моей голове, я поняла, что давно это знала.
Вот почему я была так печальна, в таком отчаянии. Вот почему я изо всех сил старалась прихорашиваться для него, так цеплялась за него, как безумная.
Потому что я знала, что всё идёт к концу

Ты никогда не была особенной.
Ты никогда не показывала слабости.
Ты никогда не просила помощи.
Ты никогда не говорила, что холодно!

Ты не рассыплешься пеплом от нежности.
Ты не прикроешь глаза, когда поцелуемся.
Ты не взвоешь, когда мы расстанемся.
И не прыгнешь с высотки от ревности.

Да ты никогда, никогда бы не прыгнула!
" Может быть…", ты сказала заплаканно.
Растеклась по балкону истерикой,
Голубей распугала нечаянно.

А я прыгнул бы!
Я бы попросил помощи.
Мне в привычку ведь,
Я не гордый тут!

Я бы с тобой…
Я бы с тобой.. за руку.
Я бы с головой
Да в окурки этих листиков!

Да я бы, девочка, все это сказал шепотом.
Да я бы в море, о скалы, и черт с этим временем!

Забирай, забирай себе эти точечки.
Забирай и беги от меня, лялечка.
Забирай все кассеты и бабочек.
Забирай телефон мой и выброси!

Захлебнись же водой, поливая кактусы!
Давай, развернись и разбей мою голову.
Я не хочу, не умею быть брошенным.
Почему от тебя мне так.. холодно?

Я теперь тебя буду звать - Атлантический океан,
почему, знаешь?
Сколько вот ни пытаюсь
разгадать его глубину - так везде одно:
с каждым разом, казалось, всё глубже в него ныряю,
но никак не могу найти,
чёрт возьми,
дно

Расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая
Почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая
Как одна смс делается эпиграфом долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими
Почему мы всегда чудовищно переигрываем, когда нужно казаться всем остальным счастливыми, разлюбившими

Я звонил, чтобы сказать,
Что дома.
Что со мной все в порядке.
Что я не угодил под автобус.
Чтобы сказать о том, как меня трясет от холода,
От нервов
Чтобы сказать что-то ещё очень важное.
Но никто не снял трубку
И я растворился
В своих мыслях и криках.

Я помню, мне было лет семь или восемь, я что-то опять натворил, ты разозлилась и сказала: "Собирай вещи, я отправлю тебя в интернат!". Я вопросительно посмотрел на тебя и ты заорала: "Собирай, сказала, вещи! Ты больше тут не живешь, поедешь в интернат". И я сел на колени перед своей полкой с тетрадками какими-то изрисованными, вырезками из журналов, разукрашками, наклеечными альбомами и стал их разбирать и укладывать. Я сидел на коленях перед открытой полкой, раскладывал свое жалкое детское имущество, которое для всех остальных людей в мире являлось просто мусором, и рыдал навзрыд. Мой мелкий восьмилетний мозг тогда переваривал кучу новой информации. Именно в тот момент, когда я, сидя на коленях перед своими вещами, собирал их в кучу, чтобы убраться навсегда из этого дома, ко мне пришло осознание, что я могу быть никому не нужен. Вот совсем никому. И сколько бы после этого ты не говорила, что просто хотела припугнуть меня, мам, что просто тебе надоело мое из рук вон плохое поведение, сколько бы ни говорила, что любишь, беспокоишься и что вся семья меня любит, я все равно теперь больше никому не верю. Ни единому человеку, который говорит, что я ему нужен. Потому что по-любому когда-нибудь опять настанет день, когда меня заставят сидеть на коленях и собирать в кучу все, что мне принадлежит.

Мы сидели за ланчем, когда моя дочь как бы между делом упомянула, что она и ее муж подумывают о том, чтобы «завести полноценную семью».
— Мы тут проводим опрос общественного мнения, — сказала она в шутку. — Как думаешь, может, мне стоит обзавестись ребенком?
— Это изменит твою жизнь, — сказала я, стараясь ничем не выдавать своих эмоций.
— Я знаю, — отозвалась она. — И в выходные не поспишь, и в отпуск толком не съездишь.
Но это было совсем не то, что я имела в виду. Я смотрела на мою дочь, пытаясь почетче сформулировать свои слова. Я хотела, чтобы она поняла то, чему ее не научат ни на каких дородовых курсах.
Мне хотелось сказать ей, что физические раны от родов заживут очень быстро, но материнство даст ей такую кровоточащую эмоциональную рану, которая никогда не затянется. Мне хотелось предупредить ее, что впредь она уже никогда не сможет читать газету без внутреннего вопроса: «А что, если бы это случилось с моим ребенком?» Что каждая авиакатастрофа, каждый пожар будет преследовать ее. Что когда она будет смотреть на фотографии детей, умирающих с голода, она будет думать о том, что на свете нет ничего хуже смерти твоего ребенка.
Я смотрела на ее отманикюренные ноготки и стильный костюм и думала о том, что как бы изысканна она ни была, материнство опустит ее на примитивный уровень медведицы, защищающей своего медвежонка. Что встревоженный крик «Мама!» заставит ее бросить без сожаления все — от суфле до самого лучшего хрустального бокала.
Мне казалось, что я должна предупредить ее, что сколько бы лет она не потратила на свою работу, ее карьера существенно пострадает после рождения ребенка. Она может нанять няню, но однажды она отправится на деловую важнейшую встречу, но думать она будет о сладком запахе детской головки. И ей потребуется вся ее сила воли, чтобы не сбежать домой просто ради того, чтобы выяснить, что с ее малышом все в порядке.
Я хотела, чтобы моя дочь знала, что ерундовые каждодневные проблемы уже никогда не будут для нее ерундой. Что желание пятилетнего мальчика пойти в мужской туалет в «Макдоналдсе» станет огромной дилеммой. Что там, среди гремящих подносов и вопящих детей, вопросы независимости и половой принадлежности встанут на одну чашу весов, а страх, что там, в туалете, может оказаться насильник малолетних — на другую.
Глядя на свою привлекательную дочь, я хотела сказать ей, что она может сбросить набранный при беременности вес, но она никогда не сможет сбросить с себя материнство и стать прежней. Что ее жизнь, такая важная для нее сейчас, уже не будет столь значимой после рождения ребенка. Что она забудет про себя в тот момент, когда надо будет спасти ее отпрыска, и что она научится надеяться на осуществление — о нет! не своей мечты! — мечты своих детей.
Я хотела, чтобы она знала, что шрам от кесарева сечения или растяжки будут для нее знаками чести. Что ее отношения с ее мужем изменятся и совсем не так, как она думает. Мне бы хотелось, чтобы она поняла, как сильно можно любить мужчину, который осторожно посыпает присыпкой твоего ребенка и который никогда не отказывается поиграть с ним. Думаю, она узнает, что такое влюбиться заново по причине, которая сейчас покажется ей совсем неромантической.
Я хотела, чтобы моя дочь могла почувствовать ту связь между всеми женщинами земли, которые пытались остановить войны, преступления и вождение в пьяном виде.
Я хотела описать моей дочери чувство восторга, которое переполняет мать, когда она видит, как ее ребенок учится ездить на велосипеде. Я хотела запечатлеть для нее смех малыша, впервые дотрагивающегося до мягкой шерстки щенка или котенка. Я хотела, чтобы она почувствовала радость настолько животрепещущую, что она может причинять боль.
Удивленный взгляд моей дочери дал мне понять, что у меня на глаза навернулись слезы.
— Ты никогда не пожалеешь об этом, — сказала я наконец. Потом я дотянулась через стол до нее, сжала ее руку и мысленно помолилась за нее, за себя и за всех смертных женщин, кто посвящает себя этому самому чудесному из призваний.