брыли

— Стоишь на берегу и чувствуешь солёный запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась. И губы жжет подруги поцелуй, пропитанный слезой.
— Я не был на море…
— Ладно, не заливай… Ни разу не был на море?
— Не довелось. Не был.
— Уже постучались на небеса, накачались текилой, буквально проводили себя … в последний путь. Хм. А ты на море-то не побывал.
— Не успел, не вышло.
— Не знал, что на небесах никуда без этого?
— …
— Пойми, на небесах только и говорят, что о море. Как оно бесконечно прекрасно. О закате, который они видели. О том, как солнце, погружаясь в волны, стало алым, как кровь. И почувствовали, что море впитало энергию светила в себя, и солнце было укращено, и огонь уже догорал в глубине. А ты? Что ты им скажешь? Ведь ты ни разу не был на море. Там наверху тебя окрестят лохом.
— Что ж теперь поделаешь…

Ты принадлежишь мне, я сделал тебя своей, и ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой, так было с самого начала, так повторялось снова и снова, и так, видно, будет всегда.

Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя.

Михаил Лермонтов «Герой нашего времени»

глупо терять потеряных.

Утонувший японский мальчик.

Кто-то должен снять с него кеды. Запоздалая мысль: никто не хочет этого делать, но ведь дико же - кеды ему больше не нужны.
Никто не хочет их снимать.
Они мокрые и совсем холодные, в них какая-то странная белизна, абсолютно безмолвная.
Он лежит в этих кедах на берегу реки, а в пяти дюймах от него вода - последнее, что он почувствовал перед тем, как она залила его смертью.

Чем бы ни занимались дети, взрослые ни за что не упустят возможности им помешать - кроме тех случаев, когда дети делают то, что им не нравится. Если ребенок не любит какое-то дело, взрослые заставляют его заниматься этим делом всю жизнь.

Жизни он учился дважды: в шестнадцать лет у Достоевского и попозже - у новоорлеанских шлюх.

Никогда не понимал зонтиков, ведь я никогда не боялся промокнуть. Зонтики – вечная моя загадка, и я не знаю, почему они возникают всякий раз перед самым дождем. Все остальное время их нет на картине, как будто они не существуют вовсе. Наверное, зонтики живут сами по себе в маленькой квартирке на окраине Токио.
Неужели зонтики знают, когда пойдет дождь? Ведь люди этого не знают точно. Человек из бюро погоды говорит, что завтра пойдет дождь, но он не идет, и вы не найдете в округе ни одного из этих проклятых зонтиков. Потом человек из бюро погоды говорит, что день будет ясным, и вдруг, куда ни посмотри – зонтики, а через пять секунд уже льет, как из ведра.
Кто они, эти зонтики?

Два кладбища лежали бок о бок по сторонам двух небольших холмов, между ними тек Кладбищенский ручей - медленный, торжественный, как похоронная процессия в жаркий день, - с отличной форелью.
Смерть не возражала против того, чтобы я ловил в ручье рыбу.
На одном кладбище росли деревья, политая из ручья трава весь год сохраняла зелень и свежесть Питера Пэна, у могил высились мраморные надгробия, памятники и склепы.
Другое кладбище предназначалось для бедных: деревья на нем не росли, а трава за лето становилась бурой, как спущенные автомобильные шины, и тихо ждала, когда поздней осенью появится наконец механик-дождь.
Мертвым беднякам не ставили роскошных памятников. Надгробиями им служили деревянные таблички, похожие на горбушки черствого хлеба.
<…>
Однажды, собираясь домой и отмывая в ручье форель, я вдруг представил, что иду по бедному кладбищу, подбираю траву, стеклянные и консервные банки, таблички, увядшие цветы, жуков, сорняки, прах, потом прихожу домой, зажимаю тисками крючок, цепляю к нему слепленную из всего этого добра наживку, выхожу во двор и, забросив крючок высоко в небо, смотрю, как она летит за облака и пропадает в вечерних звездах.

Однажды утром, когда мы завтракали, пришли тигры и до того, как отец схватил ружье, убили моего отца и мою мать. Родители не успели ничего сказать перед смертью. А я так и сидел с ложкой пюре в руке.
- Не бойся, - сказал один из тигров. - Мы тебя не тронем. Мы не трогаем детей. Сиди, где сидел, а мы расскажем тебе сказку.
Один из тигров стал есть мою мать. Он откусил ее руку и начал жевать.
- Какую сказку ты хочешь послушать? Я знаю интересную историю про кролика.
- Не надо мне сказок, - сказал я.
- Как хочешь, - сказал тигр и откусил кусок моего отца. Я так и сидел с ложкой в руке, потом положил ее на стол.
- Это мои родители, - сказал я наконец.
- Прости, -- сказал один из тигров. - Так вышло.
- Угу, - сказал другой тигр. - Мы бы никогда не стали этого делать, если бы не необходимость, если бы у нас был другой выход. Понимаешь, иначе нам просто не выжить.
- Мы такие же, как вы, - сказал другой тигр. - Мы говорим на одном языке. У нас те же мысли в головах, но мы тигры.
- А вы можете помочь мне с арифметикой? - спросил я.
- С чем? - переспросил один из тигров.
- С арифметикой.
- С арифметикой?
- Угу.
- Что ты хочешь узнать? - спросил один из тигров.
- Сколько будет девятью девять?
- Восемьдесят один, - сказал тигр.

Я — одаренный дурак..
Я — талантливый глупец..
Я — гениальный невежа..

мизантропия.

Дэнни Стиллман
гладить Твои пальцы/рёбра/сердце.
рисовать ладонью младенца.
полотенцем красть нагое тело
Твоё. внутри покраснело.
коллекционировать слёзы/сигареты.
забывать, что мы вредно одеты.
лепить мурашки по телу.
заворачивать Тебя в немую сцену.
петь альт/сопрано.
смеяться больно-странно.
читать сказки-смс.
знать, что Ты у меня — здесь.

Роса
Покрывает цветочные тени.

Заря
На посулы щедра.

Море
Танцует под лунную
Музыку.

Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть.