брыли

Киви в шоколадной глазури!

Состав:
Киви 7-8 шт.,
Темный шоколад 100 гр.,
Слив. масло 50 гр.
Молоко 3 ст.л

Приготовление:

Шаг 1.
Киви очистить и порезать кружочками толшиной 2 - 2.5 см. В каждый кусочек вставить палочку от эскимо. Убрать в морзильник.
Шаг 2.
Шоколад поломать на кусочки и растопить на водяной бане, добавив масло и молоко. Охладить до комнатной температуры.
Каждый ломтик киви на палочке окунуть в шоколадную глазурь и убрать в морозильник до застывания.

Саша Птица
как тихо сонная мгла обнимает за плечи,
как, тихо шурша, по крышам гуляет листва.
когда окончательно кажется, будто сказать уже нечего,
берешь сигарету и пропускаешь
сквозь фильтр слова.
гудят провода, это значит, что скоро гроза,
а на небе тучи.
и ветер взбивает как сливки перину небес.
проклятие нелетающих –
время их ничему не учит.
проклятие города в том, что он просто есть.
что он улыбается всем прохожим, чуть-чуть сутулясь –
как бродяга, бывший когда-то хромым.
но в нем никогда не случится улиц
в нем никогда не случится улиц
улиц имени Мы.

Саша Птица
«Мы вовсе не врачи, мы – боль».
Герцен

одинокие видят моря, безумные – корабли,
одинокие и безумные видят меня,
я – один из них.
и, похоже, мы угодили в плен,
пострадавшие за пару счастливых лет.
(сколько их прошло,
но я долбаный Питер Пэн,
бесконечно ищущий страны,
которых нет).
время до сих пор
мой чокнутый психотерапевт,
а я его пациент.
но уже не страшно,
мама.

на Западном фронте
без перемен.

---

двадцать первый век,

в котором феи

в тебя не верят,

наяву опаснее,

чем во сне.

соседка хранит

в шкафу

Евангелие от Матфея.

у меня есть свое Евангелие –

Евангелие от Тебя –

его я храню внутри

уже много лет.

---

быть счастливым на этом и никаком другом свете,
обожать весну и играть с детьми
во дворе.
дождь закончился – а ты и не заметил –
еще в ноябре.

Карта Звуков Токио

В Городе N. наслаждаются летним вальсом
Музыка роз раскрывается красной кровью
Легкий рояль с раболепием служит пальцам
Люди танцуют, подвластные странной роли.

Тонны мелодий вплетаются глужбе в вены
И тишина бросит клич об утрате власти
В хаосе музыки выживут только стены,
Жаль, что никто из людей победить не властен.

Громче и громче звучит канонада звуков
Всем заболеть оглушеньем скорее надо
Нежные ноты окажутся страшной мукой
Люди, в поломках души, тихо рухнут на пол.

Только ресницы покроются слоем пыли
Ветер станцует под такт поминальной оды
Улицы города тысячи тел покрыли…

… В Городе N. обязательно сменят ноты.

Its the wine that makes me sad, not the love I never had
No Its the wine that makes me sad, not the good times that i've had

stuart a. staples

в моменты беспробудной январской скуки
прокручиваешь моменты,
когда целовал их серебряные руки
(которые, как потрепанные документы)
пахли специями и паприкой

воспоминаний нити начинают виться
и ночь застает тебя в момент памяти танца

танца памяти и бокала бренди

и все эти девушки будто с фабрики
энди
в них так просто влюбиться
с ними так сложно остаться

и мечтая о хеппи энде
ты падаешь в их сердца без дна

.
.
.

и лишь одна
всю ночь будет курить
смотреть в сторону уходящего времени

закроет глаза,
в ожидании проснуться, как минимум
в йемене

не спрашивайте, зачем ей все это надо
на это нет ответа
и лишь не потушенная сигарета
запомнит навсегда ее помаду

и эта комната
с незакрытой дверцей
двенадцать метров
не защищенная от ветров
с запахом индии
с запахом карри

и во всей этой дикой молодости гари
во всех этих "нахуй тормоза "
я запомню ее глаза

невозможно
карие
безбожно
карие.

Энн Облаками
Мне опять предрекли жесточайшее из воздаяний,
Но я стойко держусь, словно кожа моя—гранит.
И всю память сносив, как одно из своих одеяний,
что выкинуть жалко, но нету места хранить,
Становлюсь я фигурой с бесчисленным количеством граней.
И под каждым ребром у меня беспрерывно болит.

Новым вихрем внутри мне стирают гниющее прошлое,
С этим вместе лишив даже права на гравитацию.
Город пуст. Город чужд. Каждый шаг в нем —это продрогшее,
опоздавшее объявление, что твердит об оккупации.
И забвение ловит в свои сети меня, изнемогшую,
И глотает слова, оставляя лишь интонации.

А в итоге мы будем лишь чужими, яркими снами.
У меня будет жизнь, чтобы это себе простить.
Я на ярмарке чувств продаю слишком тяжкую память:
Мои плечи не в силах ее больше повсюду носить.

Энн Облаками
Вот скрипач на сцене целует щекою скрипку,
А ноты смущенно утыкаются носом в плечо.
Я теряю всю стойкость, как другие теряют обивку.
Мне давно уже поздно притворяться, что все нипочем.
/Эта музыка режет, она режет меня смычком/

Кто-то вновь собирается посетить Прагу иль Питер,
Я себя собираю: путешествий отчаянней нет.
И война не тогда, когда плащ меняют на китель,
А тогда, когда тонкие руки без конца теребят конверт.
/Ну а вдруг не письмо, а сухая фраза про гибель/

Сердце, словно аккорд, своего часа так и не выждав,
Остановится, а значит. а значит я тоже пас.
Я открыла конверт, с ним себя закрывая трижды.
И все силы свои—на молитву, не сомкнув глаз,
Чтобы кто-то был лучше бога
и гораздо
смелее нас.

Энн Облаками
Я просвечиваюсь.
На рентгене, под током
я свечусь чужою памятью.
Не помять бы ее в потоке
страждущих,
нас ждущих.

Свечи
внутри заливают меня копотью.
Все прохожие начинают хлопать. Юг
становится безудержно холоден.
Юг простужен разлукой с Севером,
опьяненный, а вокруг—гнев и ром.
Север же тонет в нефти и золоте
и не пахнет парным молоком.
Темный.Черный.

Я сгораю.
Говорили, что с гор и до рая
рукой подать.
Только ладони мои протянутые
отталкивают, взымают свою благодать
за прах когда-то растущих деревьев.
Я срываюсь на крик. Ну верь мне, верь. Я
не смогу тебя больше обнять. Но.
/и тут мне нечего возразить и сказать,
Ведь с кармана помятых брюк
я не могу подарить твой снег
или греть. да, хотя бы греть./

Из меня никакой Юг.

Энн Облаками
Меня постоянно испытывают на прочность.
Ночь
ненарочно лезет ко мне в рукав.
Можешь долго не ждать: просто сразу порви в клочья
Или спаси от каждого, кто хоть немного лукав,
Хлеб наш насущный дав.

Ты же знаешь, у всех есть стойкий предел
Дел,
которых уже не свершить.
Ты по Ницше—с приставкой "сверх".
А у меня от дыханья ножи
производят внутри обстрел.
Бог, наверно, еще тот винодел.
Только он меня не разглядел.

Хватит. Хватит испытаний на прочность,
Словно жизнью нелепо казнят.
Горечь не в том, что я кровоточу.
Это кровь внутри точит меня.

Энн Облаками
стой.
сто раз стой.
у тебя нараспашку пальто,
а минуса окружающих зданий мне сегодня совсем не подвластны.
но в ответ "у меня нечего красть." ты
улыбаешься и говоришь: "здравствуй,
я и так застегнут внутри. меня можно внутри и сжечь".
боже, ну откуда вся эта желчь,
разъедающая кресты на груди,
как один из показателей веры.
но оказывается (пусть и скверно),
что неверье—лишь вера в ничто.
/не забудь, не забудь пальто!/

мои белые стихи черны
и зияет в них беспросветная брешь.
если есть в руках нож, то режь.
ну смелей.
давай. режь-режь.
до самой чертовой моей глубины.
Не скули, не трясись, не робей.
Это самый последний рубеж,
Остается лишь взять трофей.

но перед тем, как уйти—постой.
у тебя нараспашку пальто.

застегну дрожащей рукой.
ты уходишь, и твой шаг—строевой,
словно ты рожден уходить,
словно ты и слеп, и глух.

а ведь я каждой зимой
так боюсь не дожить до весны,
а потом вдруг внезапно так
доживаю аж до двадцати двух.