Январская Настя.

ночь:

на самом семинаре, собственно:

ну и приход домой:

sincerely-yours: изображения у тебя спёрла. -_-

Доминика мне про него напомнила, пусть будет. Ask me?

Почему нельзя раньше сказать, что завтра семинар? И в нём, блять, шесть вопросов. А в каждом вопросе ещё + три, и вставать нужно в 7 утра. И сейчас надо сидеть и искать это всё, чёрт знает где. чёрт знает до скольки, вообще не ложиться. А пока я читаю эту теорию, этого Конта, мозг отказывается. Конкретно отказывается это воспринимать! Злая как тысяча чертей.

xzmbjk :

Единственное, почему я хочу секса с ней-это чтобы наконец увидеть её уставшей.

Уставшей, и довольной.

Хорошо сказанно.

Многие любят устраивать сыр-бор, когда их пост воруют, а я просто скажу - пиздец. Приятно.

прощайте выточенные взгляды гетто.
прощайте, проезды за две гривны и проезды за шесть.
прощайте, проклинающие *здравствуй*
прощайте, термометры и холода
прощайте, двенадцатиэтажные людоеды
прощайте, красные волки, которые каждое утро пытались съесть меня
прощайте, шлюхи с утонченными взглядами и сигаретами
прощайте, берега, где я так и не нашел тебя
прощайте, посольства тех самых стран, где воздух пахнет кофе, те посольства, у которых я стоял с транспарантом *заберите меня*
прощайте, сети., которые окутывали меня по вечерам
прощайте, загадочные незнакомки с баров
прощайте, ощущения стыда по утрам, когда просыпаешься с такой незнакомкой
прощайте, твои тонкие пальцы и губы. по ним я буду скучать. только по ним.
прощайте, парты, которые я опрокидывал, всерьез при этом протестуя.
прощайте, бутылки виски, которые так и не допил
прощайте, лампы дневного света, которые так часто заменяли мне день.
прощайте, газеты, которые врут
прощайте, сигареты по утрам в кровате
прощайте, будильники
прощайте, тонкие пальцы_и губы_ я буду_ по ним_ скучать.

Почему я пишу и пишу тебе, если снова прочтут другие.

Знакомьтесь! Три молодые поэтессы Москвы. Их слово пробирается к читателю через Интернет: написано, вывешено на персональной страничке и тут же прочитано. Да и сами стихи очень похожи на пост в LiveJournal. Приметы времени. О новых литературных знаменитостях рассказывает поэтесса и наш давний автор Вера Полозкова.

Линор Горалик, 32.

Линор утверждает, что творчество в её случае – форма хронического невроза: находиться в состоянии покоя она не умеет, ей постоянно нужно делать что-то, скажем, писать тексты. Мы познакомились, когда мне было семнадцать, ей двадцать девять, я выпросила у журнала разворот про неё и пришла брать интервью. Интервью, к слову, она даёт очень нечасто и вообще публичности опасается, зато, если наблюдать её близко, захватывает это невероятно. Она очень красивая, это правда, плюс фантастическое искусство возвратной реплики и самоиронии.
Утверждает, что большую часть текстов не дописывает или уничтожает, однажды написала роман, прочитала его, подумала и сознательно отказалась издавать. Особенно много ею написано о детях и от лица детей.

Линор родилась в 1975 году в Днепропетровске, в четырнадцать лет уехала в Израиль и прожила там чуть больше 10 лет. В конце девяностых стала известна в Рунете как публицист и поэт, в начале двухтысячных переехала в Москву. С тех пор выступила соавтором романов «Нет» и «Половина неба», издала сборник короткой прозы «Недетская еда», монографию «Полая женщина: мир Барби изнутри и снаружи», сборники стихов «Неместные» и «Подсекай, Петруша», сказку «Мартин не плачет» и серию комиксов «Заяц ПЦ». В 2003 году получила премию «Триумф». А сейчас трудится в предпринимательской и журналистской сферах.

***
Камень удерживает бумагу,
Ножницы вырезают из неё подпись и печать.
Осталось совсем чуть-чуть.
***
Камень думает: «Ну какой из меня медбрат?
Надо было поступать на мехмат.
Вот опять меня начинает тошнить и качать.
С этим делом пора кончать».
***
Ножницы думают: «Господи, как я курить хочу!
Зашивать оставлю другому врачу.
Вот же бабы – ложатся под любую печать,
Как будто не им потом отвечать».

Бумага думает, что осталось совсем чуть-чуть,
И старается
Не кричать.

Аня Ривелотэ, 35.

С Аней мы познакомились на поэтическом слэме в клубе «Билингва». Это женщина-стебель, тонкая, узкая, восточная, с аристократической осанкой. Она вышла читать, в чёрном платье, в шляпке, сразу абсолютный Серебряный век почудился. Аня относится к тому типу женщин, которые голодать будут, а смотреться будут королевами. Так почти и было на момент нашего знакомства.
У Ани со словом магические отношения: кажется, она должна, как прорицатели, погружаться в некоторое экстатическое состояние и оттуда ретранслировать всё то, что потом делается её прозой и стихами. Анины тексты – сложная разновидность колдовства: это заговоры, мантры, заклинания. Кажется, таким языком, таким стилем уже никто не пользуется в наше время, с помощью Ани предыдущие века разговаривают.

Аня окончила Новосибирский государственный педагогический университет, факультет иностранных языков. В 2007 году получила премию Паркера в номинации «Литература». Сейчас её основная работа – написание сценариев для телесериалов.

***
«Ну что же мне делать с тобой таким? Объявить джихад одному неверному? Вывернуться наружу кавернами, рубцами белёсыми: смотри, дорогой, вот так бывает, когда ты с другой, похоже, будто прижгли папиросами или вытравили кислотой. Но всё некрасивое между нами по умолчанию запрещено – складывай белоснежные оригами, носи тончайшие кимоно, веди себя, как подобает принцессам, а свои воспалительные процессы оставь докторам – пусть они решают; впрочем, пожалуй, тебя украшает вон тот перламутровый шрам».

***
Ривелотэ – это эльфийское имя. Дебютная Анина книжка называется «Река Найкеле». Найкеле, в свою очередь, эльфийская река страдания. Все тексты Ани Ривелотэ предельно автобиографичны и именно этим шокируют; ей тридцать пять всего, а пережить уже пришлось столько, что кажется – не пиши она, её разъест, как кислотой. Кто-то должен это прочитать и узнать, для чего-то нужно было всё это преодолеть: скитания, смерти любимых, измены, унижения, болезни.

***
«Послушай: шаги мои странно, и гулко, и остро звучат в глубине переулка, от стен отражаясь болезненным эхом, серебряным смехом. Качаясь на пьяных своих каблучках, куда я такая? Не знаю, не знаю, мой голод, мой страх. Как ангел барочный, наивной любовью моей позолочен, убийственный мой. Однажды тебе станет жаль этой ночи, всех этих ночей не со мной. Послушай: шаги мои дальше и тише, и глуше, сырой акварелью, размытою тушью становится мой силуэт. Я таю, и воздух меня растворяет, и вот меня нет. Есть город, деревья, дома и витрины, и странные надписи на осетринном, фигурная скобка моста. И до отупенья, кругами, часами, вот женщина с тёмными волосами, догнал, обернулась, простите. Не та. Не знаешь, теряешь, по капле теряешь, по капле, как кровь. Не чувствуешь, я из тебя вытекаю, не видишь, не спросишь, куда я такая, и сколько шагов моих гулких и острых до точки, где мир превращается в остров, не обитаемый мной – огромный, прекрасный, волшебный, холодный, ненужный, пустой».

Юля Идлис, 27.

Юля рыжая, огненно-рыжая, как лисица; когда я её впервые увидела, она читала что-то со сцены: у неё были длинные волосы, и они в свете софитов были как пламя. Она читала что-то очень провоцирующее, сквозь ухмылочку. Теперь у неё сдержанная короткая стрижка и совсем другие стихи.

Юля Идлис окончила филфак МГУ, стала кандидатом филологических наук. Лауреат литературной премии «Антоновские яблоки», в 2002 году вошла в short-лист премии «Дебют» в номинации «Поэзия», а в 2004-м стала лауреатом «Дебюта» в номинации «Литературная критика и эссеистика». Выпустила два сборника стихов: «Сказки для…» и «Воздух, вода». Сейчас работает редактором отдела культуры еженедельника «Русский репортёр».

***
Запирает грудь на четыре замка
И садится писать письмо
Мол, какая там благодать
Здесь бы руку подать, когда он того, тонуть,
Ну и вытащить без труда
Словно рыбу об лёд отряхнуть
С головы до ног
Словно не было здесь никакой воды
Да, любимый мой.
***
А была лишь в груди болело губа
Закушена добела
Как тащить его из пруда
И потом отворачивать от трясин,
Да и Бог бы с ним
Это морок, плюнь, нехороший сон
Поторапливайся отсель
Благодать за пазуху, как ломоть
Да, любимый мой.
***
Он потом одесную и всё такое,
А тут гонять языком обол
Как облатку и боль глотать
Благодать, мол, будет – какая тут
Благодать
Здесь вода вокруг нерасплаканная
Из рук
И письмо размокает буквами
Да и было б чего видать
Обернуть на базаре рыбу
Чтоб не стыдно в богатый дом
И собаки за ним гурьбой
Да, любимый мой.

Юля каждый стишок у себя в журнале прячет под кат и пишет «неловко». Когда-то обмолвилась, что ей не очень нравится то, что она пишет, и что последний свой хороший стих написала года четыре назад. У меня с её стихами всё наоборот – то, чем она когда-то прославилась, я читать не могу совсем, а последние стихи люблю и понимаю. Что-то появилось в них такое осязаемое, что, кажется, прочитаешь вслух – и всё так и окажется.

***
На окне занавесок нет
Так и не собрались повесить
Поэтому рассветает прямо в лицо,
Как у следователя в кабинете
Или в висок, если лежать на спине
***
Она начинает день, то есть выходит
Под душ
Выносит из дома мысли о дедушке,
Одиночестве и работе
Машина скрипит колёсами
По невыспавшемуся льду
Окаменевающему к субботе

Юля очень востребованный журналист и критик; на публике читает всё реже, хотя на сцене выглядит завораживающе.
Какое-то время назад её упоминали как одну из главных молодых поэтесс России, а теперь Юля взрослеет и, по-видимому, глобально пересматривает свои взгляды на творчество.

осень опять надевается с рукавов,
электризует волосы - ворот узок.
мальчик мой, я надеюсь, что ты здоров
и бережёшься слишком больших нагрузок.
мир кладёт тебе в книги душистых слов,
а в динамики - новых музык.

город после лета стоит худым,
зябким, как в семь утра после вечеринки.
ничего не движется, даже дым;
только птицы под небом плавают, как чаинки,
и прохожий смеется паром, уже седым.

у тебя были руки с затейливой картой вен,
жаркий смех и короткий шрамик на подбородке.
маяки смотрели на нас просительно, как сиротки,
море брызгалось, будто масло на сковородке,
пахло темными винами из таверн;

так осу, убив, держат в пальцах - "ужаль. ужаль".
так зареванными идут из кинотеатра.
так вступает осень - всегда с оркестра, как фрэнк синатра.

кто-то помнит нас вместе. ради такого кадра
ничего,
ничего,
ничего не жаль.

летние любовники, как их снимал бы лайн или уинтерботтом
брови, пух над губой и ямку между ключиц заливает потом
жареный воздух, пляшущий над капотом
старого кадиллака, которому много вытерпеть довелось
она движется медленно, чуть касаясь губами его лица
самой кромки густых волос

послеполуденный сытый зной, раскаленный хром, отдаленный ребячий гогот
тротуары, влажные от плавленого гудрона и палых ягод
кошки щурят глаза, ищут тень, где они прилягут
завтра у нее самолет
и они расстаются на год
видит бог, они просто делают все, что могут

тише, детка, а то нас копы найдут
или миссис салливан, что похлеще
море спит, но у пирса всхлипывает и плещет
младшие братья спят, и у них ресницы во сне трепещут
ты ведь будешь скучать по мне, детка, когда упакуешь вещи
когда будешь глядеть из иллюминатора, там, в ночи…
- замолчи, замолчи.
пожалуйста, замолчи.

Отвечать за тех, кого приручили? Да, ты прав: мы сами не береглись.

Ктооооо-нибудь, очень прошу, помогите с темой, я дуб дубом. Пожааалуйста, буду дезумно благодарна. -_____-

всееех всех моих хороших, с днём у кого-то утром. замечательного вам настроения. Эмма и Даша , люблю вас.

Вот был город как город, а стал затопленный батискаф,
Словно все тебя бросили, так и не разыскав,
Пожила, а теперь висишь как пустой рукав
У калеки-мальчика в переходе.

Да никто к тебе не приедет, себе не лги.
У него поезд в Бруклин, а у тебя долги,
И пальцы дрожат застегивать сапоги
Хоть и неясно, с чего бы вроде.

Дело не в нем, это вечный твой дефицит тепла,
Стоит обнять, как пошла-поехала-поплыла,
Только он же скала, у него поважней дела,
Чем с тобой тетешкаться, лупоглазой;

То была ведь огнеупорная, как графит,
А теперь врубили внутри огромный такой софит,
И нутро просвечивает нелепо, и кровь кипит,
Словно Кто-то заходит, смотрит и возопит:
«Эй, ты что тут разлегся, Лазарь?..»

Полно, деточка, не ломай о него ногтей.
Поживи для себя, поправься, разбогатей,
А потом найди себе там кого-нибудь без затей,
Чтоб варить ему щи и рожать от него детей,
А как все это вспомнишь – сплевывать и креститься.

Мол, был месяц, когда врубило под тыщу вольт,
Такой мальчик был серафический, чайльд-гарольд,
Так и гладишь карманы с целью нащупать кольт,
Чтоб когда он приедет,
было чем
угоститься.