Гори в аду

– Катя, чего ты плачешь?
– Да книжка грустная…
– А что за книжка?
– «Термодинамика».

когда вся музыка становится вдруг мала,
заканчиваются слова, затягиваются удила,
и данте больше не пишет своих трагедий,
и никто не чувствует так, как знала миледи;
или когда чашка не бьется, а за окном война,
когда на минах подрываются люди и тишина
оставляет за собой право меня глушить,
когда хочется просто взять и перестать быть,
когда ангел становится злее, чем сатана,
когда лолита бежит от гумберта навсегда,
когда джону герберту в шею летит сорок пятый,
а он пахнет прокуренным кинотеатром и свежей мятой;
когда беатриче никто не спешит забрать,
когда джульетта обречена и дальше так умирать,
когда колодец на марсе больше не говорит –
вот тогда начинается самый новейший хит

тогда начинается новая эра и новый хаос,
тогда все «люблю» равняются английскому house,
и новая облицовка панциря не сдаёт позиции:
броня есть броня, а ты во мне, моя дорогая, фикция

наши годы идут, сопротивление, порно по кабельному тв,
порция в двадцать пять ударов по телу и все – тебе
сколько ты будешь еще заставлять меня в себе молчать?
мы же выросли рядом с адом, нам хочется покричать

мир изменился, крошка, метаморфы теперь друзья
я пью рядом с оборотнем и я хочу его, но нельзя
жизнь твоя мне становится не возрасту вдруг мала:
не мой оборотень напивается вдрызг и обнимает меня

вот тогда что-то сильное внутри проявляется
и тридцатилетний гамлет вдруг перестает маяться,
и ведьмовская натура берет в тебе странный верх:
ты идешь на болотистый луг собирать ядовитый вех.
ты идешь на войну, твоя кровь проклята и красна,
ты отравишь всех, кто хоть как-то изменит тебя,
и отныне, детка, не высовывайся почем зря:
это тело теперь моё как минимум до декабря

Вре Мя.

а ты
моё самое чистое вдохновение.
и с течением времени
ничего не меняется.

ты из самого моего
/то,
что никого не касается/.

я напрасно так долго
мерила к тебе
карты,
а к себе пришивала.
твои слова.

ты вне системы координат.

ты моя
отчаянная весна.

к которой не привезет
ни один плацкарт.

Лада Рейн.

и истина все же дойдет однажды, готовься ты к ней или не готовься -
такие, как я не приходят дважды. такие, как ты, не приходят вовсе.
мы в плоскоти этой несовместимы, мы слишком полярны, реальность круче.
мы мимы, мы просто немые мимы. у нас нет слов и характер сучий.
когда готовили эти сцены, нам реплики, видно, раздать забыли.
и мы оказались внутри системы. мы плыть пытались, и мы приплыли.
и истина все же дойдет однажды, о том, что мы - слишком тяжелый случай,
о том, что потонет корабль бумажный, а мы не способны создать плавучий.
и каждый гребет под себя, как может. и пункт причала у нас различный.
плевать, что мы чуем друг друга кожей, давай делать вид, что нам безразлично.
в итоге, в ошметках былых потугов, придем к очевидному, мы же люди -
что мы могли бы быть друг у друга. но мы не можем. и мы не будем.

боже мой, да люби ты ее там дальше,
мне ли не знать, что да — на таких клюют.
она же целует четко, ревет без фальши,
под каждым рисунком пишет "люблю. люблю".

боже мой, да люби ты ее там дольше;
все в ней — и неизбывность, и красота.
а я буду грустный маленький велогонщик
и как-нибудь ночью пьяным слечу с моста.

раньше казалось — ты предназначен, знаков;
мой самый лучший сон, мой прекрасный бред.
а теперь я смотрю на вас и хочу заплакать.
и, пожалуй, еще напиться. и умереть.

и не учиться больше справляться с болью,
взглядом жечь спину, пуговицы срывать.
знаешь, того, кто это назвал любовью,
очень уж остро хочется расстрелять.

ты же умеешь быть для меня бесценным,
ты же мне видишься в сотне знакомых лиц,
и у тебя всегда под ногами сцена,
даже истерики — строго в режиме "блиц".

ты же из тех, кто может единым словом
заставить взлететь к звезде или рухнуть вниз.
а если ты хочешь знать, как мне тут хреново —
вот, почитай стишочек. и умились.

я повзрослею. не разобьюсь на части.
спрячу себя под тысячами одежд.
милый мой, славный, будь там с ней очень счастлив.
и не давай мне впредь никаких надежд.