мёд.

Забыть человека, с которым тебя многое связывало, это как попытаться забыть таблицу умножения.

carryon Добро Пожаловать!Надеюсь, надолго.

You see I cannot be forsaken.

***

Как то так.В следующей главе, как вы заметили по артам, появятся новые персонажи.И кто читал главу № 14 может поймет, кто эти новые герои, и какую роль они сыграют.

Это снова началось.Около 4-х недель назад я отравилась, и не ела около 6-ти дней.Потом все прошло.Все головные боли, и я снова стала есть.Ела что хочу, что попало.И сегодня все началось снова.Ужасная тошнота, что мне пришлось вызвать рвоту.И мне правда, очень страшно, ведь такое походит на булимию.Но надеюсь, что это просто растройство желудка.Простите, что разнылась вам.

Шикарная Карен.

В одном полку нашей дивизии (только не в нашем) была жена полкового командира. Рожа, я тебе скажу, Верочка, преестественная. Костлявая, рыжая, длинная, худущая, ротастая… Штукатурка с нее так и сыпалась, как со старого московского дома. Но, понимаешь, этакая полковая Мессалина: темперамент, властность, презрение к людям, страсть к разнообразию. Вдобавок – морфинистка.

И вот однажды, осенью, присылают к ним в полк новоиспеченного прапорщика, совсем желторотого воробья, только что из военного училища. Через месяц эта старая лошадь совсем овладела им. Он паж, он слуга, он раб, он вечный кавалер ее в танцах, носит ее веер и платок, в одном мундирчике выскакивает на мороз звать ее лошадей. Ужасная это штука, когда свежий и чистый мальчишка положит свою первую любовь к ногам старой, опытной и властолюбивой развратницы. Если он сейчас выскочил невредим – все равно в будущем считай его погибшим. Это – штамп на всю жизнь.

К рождеству он ей уже надоел. Она вернулась к одной из своих прежних, испытанных пассий. А он не мог. Ходит за ней, как привидение. Измучился весь, исхудал, почернел. Говоря высоким штилем – «смерть уже лежала на его высоком челе». Ревновал он ее ужасно. Говорят, целые ночи простаивал под ее окнами.

И вот однажды весной устроили они в полку какую-то маевку или пикник. Я и ее и его знал лично, но при этом происшествии не был. Как и всегда в этих случаях, было много выпито. Обратно возвращались ночью пешком по полотну железной дороги. Вдруг навстречу им идет товарный поезд. Идет очень медленно вверх, по довольно крутому подъему. Дает свистки. И вот, только что паровозные огни поравнялись с компанией, она вдруг шепчет на ухо прапорщику: «Вы все говорите, что любите меня. А ведь, если я вам прикажу – вы, наверно, под поезд не броситесь». А он, ни слова не ответив, бегом – и под поезд. Он-то, говорят, верно рассчитал, как раз между передними и задними колесами: так бы его аккуратно пополам и перерезало. Но какой-то идиот вздумал его удерживать и отталкивать. Да не осилил. Прапорщик как уцепился руками за рельсы, так ему обе кисти и оттяпало.– Ох, какой ужас! – воскликнула Вера.

– Пришлось прапорщику оставить службу. Товарищи собрали ему кое-какие деньжонки на выезд. Оставаться-то в городе ему было неудобно: живой укор перед глазами и ей, и всему полку. И пропал человек… самым подлым образом… Стал попрошайкой… замерз где-то на пристани в Петербурге.

А другой случай был совсем жалкий. И такая же женщина была, как и первая, только молодая и красивая. Очень и очень нехорошо себя вела. На что уж мы легко глядели на эти домашние романы, но даже и нас коробило. А муж – ничего. Все знал, все видел и молчал. Друзья намекали ему, а он только руками отмахивался. «Оставьте, оставьте… Не мое дело, не мое дело… Пусть только Леночка будет счастлива!..» Такой олух!

Под конец сошлась она накрепко с поручиком Вишняковым, субалтерном из ихней роты. Так втроем и жили в двумужественном браке – точно это самый законный вид супружества. А тут наш полк двинули на войну. Наши дамы провожали нас, провожала и она, и, право, даже смотреть было совестно: хотя бы для приличия взглянула разок на мужа, – нет, повесилась на своем поручике, как черт на сухой вербе, и не отходит. На прощанье, когда мы уже уселись в вагоны и поезд тронулся, так она еще мужу вслед, бесстыдница, крикнула: «Помни же, береги Володю! Если что-нибудь с ним случится – уйду из дому и никогда не вернусь. И детей заберу».

Ты, может быть, думаешь, что этот капитан был какая-нибудь тряпка? размазня? стрекозиная душа? Ничуть. Он был храбрым солдатом. Под Зелеными Горами он шесть раз водил свою роту на турецкий редут, и у него от двухсот человек осталось только четырнадцать. Дважды раненный – он отказался идти на перевязочный пункт. Вот он был какой. Солдаты на него богу молились.

Но она велела… Его Леночка ему велела!

И он ухаживал за этим трусом и лодырем Вишняковым, за этим трутнем безмедовым, – как нянька, как мать. На ночлегах под дождем, в грязи, он укутывал его своей шинелью. Ходил вместо него на саперные работы, а тот отлеживался в землянке или играл в штос. По ночам проверял за него сторожевые посты. А это, заметь, Веруня, было в то время, когда башибузуки вырезывали наши пикеты так же просто, как ярославская баба на огороде срезает капустные кочни. Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа…

– Ну, а женщин, дедушка, женщин вы встречали любящих?

– О, конечно, Верочка. Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует, обнимает, отдается – и она уже мать. Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни – всю вселенную! Но вовсе не она виновата в том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и души человечества – поэты, романисты, музыканты, художники? Я на днях читал историю Машеньки Леско и кавалера де Грие… Веришь ли, слезами обливался… Ну скажи же, моя милая, по совести, разве каждая женщина в глубине своего сердца не мечтает о такой любви – единой, всепрощающей, на все готовой, скромной и самоотверженной?

– О, конечно, конечно, дедушка…

– А раз ее нет, женщины мстят. Пройдет еще лет тридцать… я не увижу, но ты, может быть, увидишь, Верочка. Помяни мое слово, что лет через тридцать женщины займут в мире неслыханную власть. Они будут одеваться, как индийские идолы. Они будут попирать нас, мужчин, как презренных, низкопоклонных рабов. Их сумасбродные прихоти и капризы станут для нас мучительными законами. И все оттого, что мы целыми поколениями не умели преклоняться и благоговеть перед любовью. Это будет месть. Знаешь закон: сила действия равна силе противодействия.

Генерал Аносов.

Возьмем женщину. Стыдно оставаться в девушках, особенно когда подруги уже повыходили замуж. Тяжело быть лишним ртом в семье. Желание быть хозяйкой, главною в доме, дамой, самостоятельной… К тому же потребность, прямо физическая потребность материнства, и чтобы начать вить свое гнездо. А у мужчины другие мотивы. Во-первых, усталость от холостой жизни, от беспорядка в комнатах, от трактирных обедов, от грязи, окурков, разорванного и разрозненного белья, от долгов, от бесцеремонных товарищей, и прочее и прочее. Во-вторых, чувствуешь, что семьей жить выгоднее, здоровее и экономнее. В-третьих, думаешь: вот пойдут детишки, – я-то умру, а часть меня все-таки останется на свете… нечто вроде иллюзии бессмертия. В-четвертых, соблазн невинности, как в моем случае. Кроме того, бывают иногда и мысли о приданом. А где же любовь-то? Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды? Та, про которую сказано – «сильна, как смерть»? Понимаешь, такая любовь, для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение – вовсе не труд, а одна радость. Постой, постой, Вера, ты мне сейчас опять хочешь про твоего Васю? Право же, я его люблю. Он хороший парень. Почем знать, может быть, будущее и покажет его любовь в свете большой красоты. Но ты пойми, о какой любви я говорю. Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться.

А.Куприн. «Гранатовый браслет».

2012 Jodelle Ferland in Moscow - KAPLYA - KLUB-KRIK

Любимая Джоделль.Господи, как же она повзрослела.

"personal jesus".

—Рената, что черт возьми происходит?!

Мое сердце билось со скорость света.Я не думала, что все настолько серьезно.Все мертвы.Мы все мертвы.Быть такого не может.Не может!Мы стоим на полу, смотрим на всех, но как..Как такое возможно.

—Эм, я…

—Ты что знала?!

—Нет..-еле еле проговорила я. Эми побежала к выходу.Я подошла к Крису, и злобно посмотрела на него.

—И как тебе живется, мертвым?!

—А тебе как?

—Ты ведь знал.

Я пожирала его глазами словно у меня за спиной пила, и словно готова убить его. Он ведь такой как я, почему тогда та сторона для него важнее.Я никогда не пойму таких двуличных людей.Никогда.Не теряя времени я побежала за Эми.Она сидела на траве и плакала.Это было для нее большим ударом.

—Эй, Эм..

—Как такое может быть?Мы ведь живы, едим, пьем, и тут такое.Почему?

—Мне бы тоже хотелось знать это, милая моя.Но все, кто что-то знает, тщательно скрывают события, которые произошли тогда.

—Ри, я хочу тебе кое что рассказать.

—Что?..насторожившись я села на траву рядом с ней.

—Помнишь, когда мы пробовались в группу поддержки?

—Да.

—После этого дня я ничего не помню.Ничего.Я пыталась, пыталась много раз вспомнить, но ничего не выходит.Я лишь помню, что забрала деньги у Марка и все.Следующая неделя стерта.

—Эм, я тоже не помню ее. Я и Эм долго думали, что могло стать причиной амнезии. Потом решили спросить Криса об этом, хотя толком не были уверены, что он скажет правду. Мы молча пошли обратно в зал, но там уже никого не было.Все словно исчезли.Не было даже сцены.Получается, что все это лишь иллюзия.

—Хей, Крис..-закричала я.

—Что тебе?

—А где все?

—Ушли..-он попытался увернуть глаза от меня.

—Ты помнишь события того дня?Ну когда мы якобы..Умерли.

—Нет..А вы?

Я молча покачала головой, и ушла спать.Голова разрывалась от сотни мыслей, что же произошло тогда.Я все же смогла заснуть. Странный сон мне приснился.

—-

—Рената, помоги мне.

Я подбежала к Эм, и стала дергать дверь вместе с ней.Дыма становилось все больше.Дышать было нечем.Половина класса уже лежали на полу.На моих глазах навернулись слезы.Неужели повторится та историю, которую мне рассказывал мистер Ньюлон.Нет уж.Я со всей силы стала бить по двери, пытаясь открыть ее.Но сил не было.Медленно мои ноги потеряли контроль, и я упала на пол. Все горело вокруг.И было очень страшно.Дым словно поедал мои легкие, и я медленно умирала.Потолок уже опустился совсем низко, но мое сердце никак не останавливалось.И тут, странная девочка стоит, и смотрит на меня.Она тоже горела.ЕЕ руки, ноги, все.Но ей не было больно.Наверное это все мне мерещится из за дыма внутри.Кругом крики, паника.А через 15 минт все стихло.Но я никак не умирала.Почему?!Почему я лежала там с сильными ожогами и была жива.Почему Господь не облегчил мои страдания, и просто не дал мне умереть?! Внезапно передо мной встал человек.Его волосы были седыми, костюм очень черный.И пожар словно был ему не по чем.

—Потому, что я не позволил ему.

—Кто ты?

—Я сам Господь Бог.

—-

—Господи..-завопила я, вскочив с кровати.Что за ужасный сон.Внезапно мою голову словно разорвало на части.Это не сон, это воспоминания той страшной трагедии…

***

Как то так.Надеюсь, вам понравилось.

"Я не виноват, Вера Николаевна, что Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей — для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я проверял себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которую Богу было угодно что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: " Да святится имя Твое.".

Восемь лет тому назад я увидел Вас в цирке в ложе, и тогда же в первую секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся красота земли…
Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас… сладким бредом. Я очень стыжусь и мысленно краснею за мой дурацкий браслет, — ну что же?- ошибка. Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и пусть письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать это никому другому. Вы это письмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что было у меня в жизни: Ваш платок, который я, признаюсь, украл. Вы его забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, — о, как я ее целовал, — ею Вы запретили писать Вам. Программу художественной выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при входе… Конечно. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы обо мне вспомните, то… я знаю, что Вы очень музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, — так вот, если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur N2, ор. 2.
Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то, что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением, единой мыслью. Дай Бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не тревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.
Г. С. Ж."

—--

"Гранатовый Браслет" Александр Куприн, письмо Желткова.