Don't exist. Live!

— Что у вас было?
— Ничего. Он просто заплёл мне косу, всю ночь укрывал мне ноги еще одним одеялом, утром налил тёплый чай и поинтересовался в машине не мёрзнут ли у меня руки.
— И это ты называешь «ничего»? По-моему, это сильнее, чем переспать

"ладно, ладно, давай не о смысле жизни, больше вообще ни о чем таком
лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком
в пятницу народу всегда битком
и красивые, пьяные и не мы выбегают курить, он в ботинках, она на цыпочках, босиком
у нее в руке босоножка со сломанным каблуком
он хохочет так, что едва не давится кадыком
черт с ним, с мироустройством, все это бессилие и гнилье
расскажи мне о том, как красивые и не мы приезжают на юг, снимают себе жилье,
как старухи передают ему миски с фруктами для нее
и какое таксисты бессовестное жулье
и как тетка снимает у них во дворе с веревки свое негнущееся белье,
деревянное от крахмала
как немного им нужно, счастье мое
как мало
расскажи мне о том, как постигший важное – одинок
как у загорелых улыбки белые, как чеснок,
и про то, как первая сигарета сбивает с ног,
если ее выкурить натощак
говори со мной о простых вещах
как пропитывают влюбленных густым мерцающим веществом
и как старики хотят продышать себе пятачок в одиночестве,
как в заиндевевшем стекле автобуса,
протереть его рукавом,
говоря о мертвом как о живом
как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки
как они подпевают радио, стоя в пробке
как несут хоронить кота в обувной коробке
как холодную куклу, в тряпке
как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,
чтобы не говорить, тяжело дыша, «мама, все в порядке»;
как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами
слишком чудесные и простые,
чтоб оказаться нами
расскажи мне, мой свет, как она забирается прямо в туфлях к нему в кровать
и читает «терезу батисту, уставшую воевать»
и закатывает глаза, чтоб не зареветь
и как люди любят себя по-всякому убивать,
чтобы не мертветь
расскажи мне о том, как он носит очки без диоптрий, чтобы казаться старше,
чтобы нравиться билетёрше,
вахтёрше,
папиной секретарше,
но когда садится обедать с друзьями и предается сплетням,
он снимает их, становясь почти семнадцатилетним
расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая
почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая
как одна смс делается эпиграфом
долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими
почему мы всегда чудовищно переигрываем,
когда нужно казаться всем остальным счастливыми,
разлюбившими
почему у всех, кто указывает нам место, пальцы вечно в слюне и сале
почему с нами говорят на любые темы,
кроме самых насущных тем
почему никакая боль все равно не оправдывается тем,
как мы точно о ней когда-нибудь написали
расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы
все эти актрисы
метрессы
праздные мудотрясы
жаловаться на стрессы,
решать вопросы,
наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху
расскажи мне как на духу
почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса
почему мы куски бессонного злого мяса
или лучше о тех, у мыса
вот они сидят у самого моря в обнимку,
ладони у них в песке,
и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз
просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас
даже пахнут они – гвоздика или анис –
совершенно не нами
значительно лучше нас

Когда его не было, она мерила утро чашками
Крепкого кофе и звуками тихими Сплина.
На вопросы друзей отвечала: «Неважно. Мы…»
И голос срывался: «Я так хотела родить ему сына…»

И билась в истерике, била фарфор о стены,
Телефон иногда разбивал душную тишину.
Курила одну за одной ненавистные ей сигареты,
Говорила: «Пройдет…И я оживу к утру».

А он ехал на работу, с работы. И так по кругу.
Думал забудется там, но не помогало.
Видел книгу: «Она так любила литературу…»
Запивал эту боль. Но Ёе было мало, мало.

Вспоминал, как она уходила - Не дрогнула.
Шаги вспоминал ее уверенно-быстрые.
Она долго еще помнила – чего это стоило.
А он удивлялся – какая сильная…

Как шептала себе: «Дойти спокойно до двери…»,
И незаметно слезы стирала дрожащей рукой.
Как там по стене: «Неужели, Господи, неужели…»,
Как все надеялась услышать его «Постой!»

это как, знаешь,
ему приготовишь суп,
и он с удовольствием ложкой - до самого дна.
это как точно знать,
что ты у него одна
и по-матерински лечить его от простуд.

это как, знаешь,
он руку кладет на живот
а ты вдруг случайно забыла его втянуть.
наверное, в этом и есть та святая суть.
когда понимаешь,
что вот оно.
вот.

Здравствуй, небо,
Не знакомы. Мне дали твою визитку.
Мне бы к богу. Я с вопросами. Вход платный?
Ну тогда мы уже квиты… (Я залатана, до - разбита.)
Ты берешь кредитками?
ты берёшь паниками критическими?
Ты берешь атаками психологическими?
Ты берёшь мечтами разбитыми?

Здравствуй, бог,
я хочу купить ему счастье.
Чёрт звонил? Да, у нас с Адом свои счёта.
Знаешь бог, передай ему вместе с счастьем
моё последнее "Здравствуй".
И, да, меня уже ждут внизу.
извини. пора.

Это крик души он может быть только более искренен, глубок, но ни как не лучше или хуже.

сигареты свет давно погас и не греет душу граммофон
и ушедший стих пришел назад..
и так тихо и смешно вдруг стало…

желчь..

всего лишь крах империй..- способен разбудить в себе короля.
И стерву поезд переедет что жизнь мне пару лет назад дала..

спокойствие и радость при виде смерти всех родных..
они же верят в бога?
так помолись за них…
порадуйся что в рай попали те грешники что в вечность лгали.
тебе твой мозг отдал приказ..
подумав.. не буду выполнять..

так хочется любви тепла и чая…
что даже нечего сказать

Собрав по кусочка ветрины стекло
Разорвав и размазав его об асфальт
я сильно уткнулся в дерьмо ваших ног
в кожанный блеск твоего сапога
в дырявую прорез твоих глупых речей
оставив стекло спустился за ней
ушел..убежал и вернулся назад..
Сэр! ваша глотка пуста..
там нет сердца в груди без крови
не бьется внутри ничего
и мазоли по венам..
и исчезла внутри
та которую он вечно ждет