"Я не виноват, Вера Николаевна, что богу было угодно послать, мне, как
громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в
жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем
счастье людей - для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь
чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если
можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и
ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я
проверял себя - это не болезнь, не маниакальная идея - это любовь, которою
богу было угодно за что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая
Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: "_Да святится имя Твое_".
Восемь лет тому назад я увидел Вас в цирке в ложе, и тогда же в первую
секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего
на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни
человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся
красота земли…
Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно
сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено
Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас… сладким бредом. Я очень стыжусь и
мысленно краснею за мой дурацкий браслет, - ну, что же? - ошибка.
Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить
письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого никому другому. Вы это
письмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что
было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл. Вы его
забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, - о, как я
ее целовал, - ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной
выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при
выходе… Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы
обо мне вспомните. Если Вы обо мне вспомните, то… я знаю, что Вы очень
музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, - так вот,
если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur,
N 2, op. 2.
Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то,
что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением,
единой мыслью. Дай бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не
тревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.
Г.С.Ж.".