Это просто Вьюи блог

И все это время…мне снится море… Со спокойными волнами, Не то что на экране, а то что между нами. Мы забываем с городами и годами, Просто тупо баловать себя берегами.

« — Что ты чувствовала, когда влюбилась?
— Даже не помню, случалось ли это со мной. Но нужно быть очень осторожной.И быть уверенной, что человек, в которого ты влюбляешься, достоин этого.
— А как можно доверять свои чувствам, если они могут вот так исчезнуть?
— Думаю, единственный способ убедиться, это дождаться этих чувств.»

crawford:

blacksunshine

Как хорошо, что до смерти любить тебя никто на свете не обязан! (с) Иосиф Бродский.

Энное ноября. Стремительней холодает.
Все быстрей остаюсь ни с чем.
Серое небо меня колыбает,
серое небо меня укрывает.
Я становлюсь ничем.

Сколько мною оставлено позади:
Столько споров, разбитых чашек,
столько выкриков: "Уходи!
Что ты сделала, погляди!
Это все не твое, не наше!"

Голова разрывается, стоит вспомнить.
Воспоминаний хватит на чемодан,
который стоит только наполнить -
и в путь. Некого успокоить,
некого сжать в объятьях моим рукам.

Снова энное ноября. Морозит,
опять подкашиваются ноги.
Спасибо тебе, дорогой Иосиф,
за слова, о которых просят
сказать, подводя итоги.

by catweiss

Как у него дела? Сочиняешь повод
И набираешь номер; не так давно вот
Встретились, покатались, поулыбались.
Просто забудь о том, что из пальца в палец
Льется чугун при мысли о нем - и стынет;
Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет
Перед глазами; смейся, смотри на город,
Взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот,
Губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы -
Это потом коснется, потом приснится;
Двигайся, говори; будет тихо ёкать
Пульс где-то там, где держишь его под локоть;
Пой; провоцируй; метко остри - но добро.
Слушай, как сердце перерастает ребра,
Тестом срывает крышки, течет в груди,
Если обнять. Пора уже, все, иди.

И вот потом - отхлынуло, завершилось,
Кожа приобретает былой оттенок -
Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.
Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.
Ты им себя вытесываешь, как резчик:
Делаешь совершеннее, тоньше, резче;
Он твой пропеллер, двигатель - или дрожжи
Вот потому и нету его дороже;
С ним ты живая женщина, а не голем;
Плачь теперь, заливай его алкоголем,
Бейся, болей, стихами рви - жаркий лоб же,
Ты ведь из глины, он - твой горячий обжиг;
Кайся, лечи ошпаренное нутро.
Чтобы потом - спокойная, как ведро, -
" Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро".

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти тигрица, обнимающая детеныша.

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает всегда внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка подташнивает; в пальцах колкое электричество.

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда в той сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку, фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не сдерживая рыдания. Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую жажду полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно. Даже больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина; одичание; тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать за ним, «вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже почти красивая. Только безнадежная.

Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет сгущенкой бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то перенервничала. Перестиховала.

Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да смола. А вот тут, гляди, - родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает.

Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо, обнимает, ластится. Он не любит ее, наверное, с января еще – но томим виноватой нежностью старшеклассника.

Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе случайная и чужая». Он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет его в объятиях, уезжая.

И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла женою Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до вечера будет маяться отчего-то.

"существовать.
есть, одеваться, быть может, делить кровать
с кем-то, о ком говорят, не краснея.
жить и бояться тебе сказать:
было бы лучше тебя не знать,
слишком уж знать,
какова стать.
нельзя ли было не убивать,
чтобы сделать меня
сильнее?

дни становятся солнечнее, длиннее,
только вот ночи тягучи, как тёплый мёд.
то, что с нами произойдёт,
будет, конечно, чудом,
ну, как иначе?
слишком уж тонкий
да ломкий лёд.
да и я для тебя ни черта
не значу.

слышу сквозь сон:
заживают раны,
тонкую плёнку уже не порвать.
и без того непосильная кладь
с каждой минутой становится неподъёмней.
было бы легче тебя запомнить,
зарисовать твой портрет в тетрадь,
нежели выжечь тебя на сердце,
лишившись способности
забывать.

существовать.
уповать, надеяться,
вот бы взять и вернуться в детство,
звонкое, тонкошеее,
мир с каждым маем стремительно хорошеет.
ногти короткие, волосы подлиннее.
если ошибки– то только в тетрадках.

и, кажется, нет ничего больнее,
чем укол под
лопатку."

Как бы внимательно вы ни читали эту книгу, вас ни на мгновение не покинет ощущение того, что вы что-то пропустили. Странное чувство недопонимания, легкое щекотание под кожей. Нечто похожее переживаешь, когда осознаешь, что проскочил мимо чего-то важного, мимо того, чему следовало уделить гораздо больше внимания. Вам надо к этому привыкнуть. Однажды вы оглянетесь на прожитые дни, и ваша душа наполнится именно такими эмоциями.

Чак Паланик