"рассчитай меня, Миша. ночь, как чулок с бедра,
оседает с высоток, чтобы свернуться гущей
в чашке кофе у девушки, раз в три минуты лгущей
бармену за стойкой, что ей пора,
и, как правило, остающейся до утра.

её еле хватило на всю чудовищную длину
этой четверти; жаль, уже не исправить троек.
каждый день кто-то прилепляет к ее окну
мир, похожий на старый выцветший полароид
с места взрыва – и тот, кто клялся ей, что прикроет,
оставляет и оставляет ее одну.

Миша, рассчитай ее. иногда она столько пьёт,
что перестает ощущать отчаянье или голод,
слышит скрежет, с которым ты измельчаешь лёд,
звук, с которым срывается в небо голубь,
гул, с которым садится во Внукове самолёт.
вещи, для которых все еще нет глаголов.

мама просит меня возвращаться домой до двух.
я возвращаюсь после седьмого виски.
в моем внутреннем поезде воздух горяч и сух,
если есть пункт прибытия – путь до него неблизкий,
и Иосиф Бродский сидит у меня в купе, переводит дух
с яростного русского на английский.

там, за баром, укрывшись, спрятав в ладони нос,
мальчик спит, в драных джинсах, худ, как военнопленный.
в этом городе устаешь и от летних гроз, -
был бы Бог милосерд – заливал бы монтажной пеной.
рассчитай меня, Миша. меня и мой постепенный,
обстоятельный,
предрассветный
хмельной
невроз.”