— Твоя прическа, — сказал он в какой-то момент. — Распущенные волосы не просто мешают периферийному зрению, но и предоставляют врагу возможность за них ухватиться.
— Если бы это был настоящий бой, я бы зачесала их вверх, — проворчала я, всаживая кол точно между ребрами манекена. Не знаю, из чего сделаны эти искусственные кости, но работать с ними нелегко. Вспомнив о маме, я усилила нажим. — Просто сегодня их распустила, вот и все.
— Роза! — предостерегающе сказал он, но я продолжала давить. — Роза, остановись! — резко произнес он.
Я отпрянула от манекена, с удивлением обнаружив, что мое дыхание участилось. Видимо, не отдавая себе в этом отчета, я слишком усердно работала. Спина уперлась в стену. Идти было некуда, и я опустила взгляд на пол, чтобы не глядеть на Дмитрия.
— Посмотри на меня, — приказал он.
— Дмитрий…
— Посмотри на меня!
Что бы ни было раньше между нами, он оставался моим инструктором, и я не могла не выполнить его прямой приказ. Медленно, неохотно я повернулась к нему, все еще слегка наклонив голову вниз, чтобы волосы свисали по сторонам лица. Он встал с кресла, подошел и остановился передо мной.
Поднял руку, чтобы откинуть с лица мои волосы. Потом его рука остановилась — как и мое дыхание. Время нашего взаимного притяжения длилось недолго, было заполнено вопросами и оговорками, но одно я знала совершенно точно: Дмитрию всегда нравились мои волосы. Может, они и сейчас нравились ему. Признаю — у меня и впрямь прекрасные волосы. Длинные, шелковистые, темные. Раньше он время от времени прикасался к ним и советовал ни в коем случае не стричь их коротко, как обычно делают женщины-стражи.
Его рука остановилась, и мир замер, я ждала — что он собирается делать? Спустя, казалось, вечность он медленно уронил руку. Меня охватило чувство жгучего разочарования — и одновременно я кое-что поняла. Он колебался. Боялся прикоснуться ко мне. Ему пришлось одернуть себя.
Я медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза. При этом мои волосы перекинулись за спину — но не все. Его рука снова затрепетала, и во мне вспыхнула надежда, что он все же прикоснется ко мне. Но нет. Мое возбуждение пошло на убыль.
— Больно? — спросил он.
Меня омыл запах его лосьона и пота. Господи, как мне хотелось ощутить его прикосновение!
— Нет, — соврала я.
— Выглядит не так уж плохо. Заживет.
— Ненавижу ее! — сказала я, сама поражаясь тому, как много яда в этих словах.
Даже внезапно снова почувствовав влечение к Дмитрию, я не могла избавиться от злобы по отношению к матери.
— Нет, — сказал он мягко.
— Да,
— У тебя нет времени на ненависть, — по-прежнему мягко напомнил мне он. — Не в нашей профессии. Тебе нужно помириться с ней.
Надо же — Лисса говорила то же самое! К сонму обуревавших меня эмоций добавилось возмущение. Душу начала затоплять тьма.
— Помириться с ней? После того, как она намеренно поставила мне синяк? Почему я единственная, кто понимает, насколько это ненормально?
— Ни в коем случае не намеренно. — Его голос снова обрел твердость. — Несмотря на обиду, ты должна поверить в это. Она не хотела, и, между прочим, позже тем же днем я разговаривал с ней. Она беспокоилась о тебе.
— Ну да, беспокоилась, что ее привлекут к ответственности, обвинив в жестоком обращении с детьми, — проворчала я.
— Тебе не кажется, что сейчас самый подходящий момент в году для прощения?
Я издала громкий вздох.
— При чем тут Рождество? Это моя жизнь. В реальном мире нет места чудесам и доброте.
— В реальном мире ты сама можешь творить чудеса.
Внезапно мое огорчение достигло критической точки, и я с трудом удерживала себя в руках. Я так устала слышать благоразумные, практичные советы всякий раз, когда в моей жизни все шло не так! В глубине души я понимала, что Дмитрий всего лишь хочет помочь мне, но я была не в том состоянии, чтобы воспринимать исполненные благих намерений слова. Мне хотелось одного — чтобы он поддержал меня.
— Ладно, может, ты просто прекратишь все это? — спросила я, уперев руки в бедра.
— Прекращу что?
— Все, что ты говоришь, просто еще один урок жизни. Прямо не человек, а ходячее нравоучение! — Я понимала, что несправедливо изливать свой гнев на него, но не могла остановиться и уже практически кричала. — Клянусь, временами кажется, что тебе просто хочется послушать самого себя! И я знаю, ты не всегда такой. С Ташей, к примеру, ты говорил совершенно нормально. Но со мной? Ты просто выполняешь свой долг, а на самом деле ничуть не заботишься обо мне. Просто вжился в эту тупую роль наставника.
Он смотрел на меня, не в силах скрыть удивления.
— Я не забочусь о тебе?
— Нет. — Это было мелко — очень, очень мелко. И я знала правду — он заботился обо мне и был больше чем просто наставником. Но поделать ничего не могла, меня все несло и несло. Я ткнула его пальцем в грудь. — Я всего лишь еще одна твоя ученица. И ты снова и снова преподносишь мне уроки жизни, так что…
Рука, которая, как я надеялась, прикоснется к моим волосам, внезапно вскинулась и схватила меня за тычущую в его грудь руку. Он пригвоздил ее к стене, и я с удивлением увидела вспышку эмоций в его глазах. Не совсем гнев… скорее в некотором роде разочарование.
— Не смей рассуждать о том, что я чувствую, — проворчал он.
И тут я поняла, что половина сказанного мной правда. Он почти всегда был спокоен, всегда прекрасно владел собой — даже во время боя. Однако как-то он рассказывал мне, что однажды обругал и избил своего отца-мороя. Когда-то он был почти такой же, как я, — всегда на грани необдуманных поступков.
— Вот оно, да? — спросила я.
— Что?
— Тебе всегда приходится сражаться за контроль над собой. Ты такой же, как я.
— Нет. Я умею сохранять контроль над собой.
Это новое понимание придало мне смелости.
— Нет. Не умеешь. Ты делаешь вид, что все в порядке, и большую часть времени действительно владеешь собой. Но иногда у тебя не получается. А иногда… — Я наклонилась вперед и понизила голос: — Иногда ты не хочешь, чтобы получалось.
— Роза…
Его дыхание участилось, не сомневаюсь, сердце у него колотилось так же бешено, как мое. И он не отодвинулся. Я понимала, это неправильно — знала все логические причины, не позволяющие нам быть вместе. Но в тот момент мне было все равно. Я не хотела владеть собой, не хотела быть хорошей.
Прежде чем он понял, что происходит, я поцеловала его. Наши губы встретились, он ответил на мой поцелуй, и я поняла, что была права. Он буквально прижал меня к стене, все еще удерживая мою руку, но другая его рука скользнула к моему затылку, зарылась в волосы. В нашем поцелуе было так много всего: гнев, страсть, освобождение…
Он первый оторвался от меня и отступил на несколько шагов с потрясенным видом.
— Не делай больше этого, — сухо сказал он.
— Тогда не отвечай на мой поцелуй, — парировала я.
Он смотрел на меня, казалось, целую вечность.
— Я не говорю нравоучения, желая послушать самого себя. И ты для меня не просто ученица. Все, что я делаю, имеет одну цель — научить тебя самоконтролю.
— Огромный труд, без сомнения, — с горечью сказала я.
Он на мгновение закрыл глаза, выдохнул, пробормотал что-то по-русски и, не взглянув на меня, покинул комнату.