NOMADISM

Сижу на полу в ванной – единственная теплая комната в моей слишком большой для меня одной квартире, ноутбук стоит на крышке унитаза, через вытяжку из соседней квартиры ко мне залетает запах дешевых сигарет.

Прошло больше пяти лет, как я опубликовывала что-то здесь, помимо тех «недавних» записей, которые я нашла в дебрях «моей жизни на битом пиксельном экране» и попыталась сохранить мои печатные воспоминания о прошлом, излитые в метафорической коме (как кажется мне). Что произошло за эти года (очень зашло «Зашел на вьюи, а тут только все растолстели и состарились)? Ничего: так и не нашла себя, попытка второго высшего снова грозит оказаться провалом, стала меньше есть и пить, стала еще меньше смотреть и читать – полная деградация, ненависть, злость, истерики, срывы.

Хочется друга, чтобы он всегда слушал меня, а я всегда слушала его; хотя кого может заинтересовать отупевшее и ничем не интересующееся бесцветное, безликое существо. Может, это все погода? Холодное лето, без солнца, с проливными дождями, грязью, серостью, туманами? О чем я говорю, это моя любимая погода. Надеваю черную кожаную куртку, иду в парк, где по-российски пахнет говном, сижу, слушаю музыку, которую не слышу, из ушей сыпется песок, цвет лица схож по палитре с небом, собравшим тучи.

Привет, меня как зовут?

21 июля 2019 года в 16:03 4 0 Личное

Оно всё ещё там, всё ещё внутри, всё ещё под кожей, пробирается, рвётся в сердце, выгрызая живую плоть на своем пути. Лучше бы меня привязали, поместив на живот клетку с обезумевшими от голода крысами, чем переживать все это во снах снова и снова. Все неважно, если душа уже сгорела. Невозможно, невыносимо больно.

Любовь — это очень прекрасное чувство. Когда человек влюблённый, это чувство захватывает его целиком, без остатка. Он запросто продаст Родину, отца родного, мать-старушку; он украдёт, зарежет, подожжёт, и даже сам не сообразит, чего наделал. Со стороны влюблённые производят неприятное впечатление. Оставишь их одних на пять минут, кофе поставишь, вернёшься — а они уже на пол свалились. Или сидят, но рожи красные, глаза выпученные и языки мокрые. И сопят. Влюблённые вообще много сопят, чмокают и хлюпают. Из них все время что-то течёт. Если влюблённых сдуру положить спать на новую простыню, они её так изгваздают, что только выбросить. Если влюблённый один, то у него есть Предмет Любви. Если Предмет Любви по легкомыслию впустит такого влюблённого хотя бы на пять сантиметров внутрь, он тут же там располагается, как маршал Рокоссовский в немецком городе, вводит комендантский час и расстрел на месте, берёт под контроль внутреннюю секрецию и месячный цикл. При этом он редко оставляет потомство, потому что всё время спрашивает: "Тебе хорошо? А как тебе хорошо? Как в прошлый раз или по-другому? А как по-другому?" Зато когда влюблённого оттуда прогоняют, он немедленно режет вены и выпрыгивает в окошко. Звонит через два часа в жопу пьяный и посылает нахуй. Через две минуты опять звонит, просит прощения и плачет. Такие влюблённые вообще много плачут, шмыгают носом и голос у них срывается. Одинокого влюблённого на улице видно за километр: голова у него трясётся, потому что газом травился, но выжил; идёт он раскорякой, потому что в окошко прыгал, но за сучок зацепился и мошонку порвал. А на вены его вообще лучше не смотреть — фарш магазинный, а не вены. Но при этом бодрый: глаза горят, облизывается, потому что как раз идёт Выяснять Отношения. Он перед этим всю ночь Предмету Страсти по телефону звонил, двадцать четыре раза по сто двенадцать гудков, а теперь торопится в дверь тарабанить, чтобы задавать Вопросы. Вопросы у него такие: "Ты думаешь, я ничего не понимаю?", "Почему ты не хочешь меня понять?" и "Что с тобой происходит?".Ещё он говорит: "Если я тебе надоел, то ты так и скажи" и "Я могу уйти хоть сейчас, но мне небезразлична твоя судьба". Ответов он никаких не слушает, потому что и так их все знает.А ещё иногда он напишет стишок и всем показывает, стыда у них вообще никакого нет. В целом же, влюблённые — милые и полезные существа. О них слагают песни и пишут книги. Чучело влюблённого с телефонной трубкой в руке легко может украсить экспозицию любого краеведческого музея, хоть в Бугульме, хоть в Абакане. И если вам незнакомо это самое прекрасное из чувств, вас это не украшает. К сожалению, вы — примитивное убогое существо, мало чем отличающееся от виноградной улитки или древесного гриба. На вас даже смотреть противно, не то, что разговаривать.

Дмитрий Горчев.

Фернандо Пессоа. «Книга непокоя»

Никогда я не стремился стать никем, кроме как мечтателем. Я никогда не прислушивался к тем, кто мне говорил о жизни. Стремился всегда к тому, чего не было там, где я был и к тому, что невозможно вообще. Все, что не является моим, как бы низко оно ни было, для меня всегда овеяно поэзией. Я никогда не любил ничего, за исключением чего-то несуществующего. Никогда не желал ничего, кроме того, чего и вообразить себе не мог. Ничего не просил от жизни, кроме того, чтобы она просто проходила мимо, а я не ощущал бы ее движения. От любви я требовал только одного: навсегда оставаться далекой мечтой.

Уже столько лет ты являешься моим спутником, моим воздухом, моим самым нужным ударом в груди, моей бесконечной любовью, от которой все только искрится и становится ярче, моим последним именем, слетающим с губ перед тем, как уснуть.

I would walk three thousand miles just to hold your hand.

И будет все хорошо, пока есть ты. Твоя фотография и море, которое ты сняла, стоят на моем столе, и я постоянно и бесконечно смотрю – глубокое - почти недостижимое, манящее, скрывающее даже под толщей воды, во мраке, что-то пульсирующее, живое, - жгущее раны, но все равно вернешься, волнующееся и волнующее, теплое, любимое. Молчание тоже помогает сблизиться: мое сердце внимает твоему сердцу и, внимая, поет от счастья. И иногда нет ничего важнее. Я встречаю рассвет, и солнце бьет в мою обнаженную грудь. Лоза винограда обвивает мои запястья, а хвостато-пушистый друг трется о босые ноги. Жизнь прямо здесь и сейчас, и ты рядом – своим теплом, исходящим из букв, гладишь меня по щекам.

Расскажи мне, каково это жить в твоем городе, касаться фонарных столбов и быть (с) тобой?

Мне нравится сейчас быть одной. Ходить в кино и смеяться над глупыми комедиями, ходить в кафе и покупать себе самые вкусные десерты, ходить в парки и кормить лебедей, запускать пальцы в гривы измученных городским зноем лошадей, собаки лижут мне ладони, кошки дерут нитки с коленей новый джинс, дождь заливается в обувь и пенит все вокруг меня, небо разрывается ясностью, наушники где-то потеряны, стою на краю обрыва, где плещется грязная река, и впервые дух от такой головокружительной высоты не захватывает.

Расскажи мне, с кем ты сидишь в уютных кафе и с кем пьешь обжигающий кофе?

Иногда кажется, что состоим с жизнью в мезальянсе. Кто занимает более высокую ступень – неизвестно (или?), но ты всегда пытаешься всех обмануть, себя в первую очередь, путаешься, падаешь, подставляешь горло под бритвы, впитываешь в себя яд, обжираешься чем-то токсичным, бьешь по лицу, не только себя, бросаешься бежать, глаза застилает белой пеленой – трешь, но не проясняется. Мне так жаль, что не существует места, где была бы абсолютная тишина, даже чтобы стука сердца и то, как расправляются легкие, не было слышно.

Мой любимый sputnik, привет. Твое отсутствие не оставляет меня в покое. Под сердцем что-то движется, теплое и живое, боясь подняться выше, нарушить равномерность бития (именно так). Более не нужно грязи, пошлости, оторванности от земли – я смотрю в твои глаза и (не) вижу (?). Берет осторожно в ладони, дышит, греет, пальцами проводит по губам – лишь бы не до хруста. Всегда мешает недосказанность, особенно нам с тобой. Грубая самопеределка, лишь бы без зазоров войти в форму, шаблон. Хочется бежать, пока не упадешь, пену изо рта пуская – это не нужно, это все неправда и неправильно, тут выстрел (в небо ли?). Не подбей заодно крыло какой-нибудь беспечно пролетающей птицы (навылет?).

Но мы все так же неподвижно сидим, наблюдаем, как тонкие пальцы перебирают струны арфы души (только собственной, только без ярости, только нагая красота, почти чистая). Понимаешь, что всё не так, лишенный сил, как бы не подпитывали, растекаешься по форме.

Держала пистолет и пыталась выстрелить, но ничего не получалось, даже расплакалась.

Мне кажется, что солнце вот-вот и погаснет. Стены моей ловушки очень медленно, но сдвигаются. Свет слишком тусклый, и от этого начинают болеть глаза - тоннель нескончаем, что не видно. На мне все собирается, на меня все налетает: я - пылесборник, липкая лента для мух, исхудавший календарь, сито, отсутствующая тень, тремор, загнанность в себя же, страх от себя же, выпадающие волосы, сорванные (так) куски кожи, разлагающееся мясо, коррида, доска для дартса, забытый родительский дом, удары, пощечины, насилие, линии на запястьях, горечь и привкус крови во рту, не испаряющаяся жидкость, забытые книги, психологи, психиатры, психушки, пленка на чае, красная грудь лебедя, явь, сон, пустота, одиночество, приводящая к растрескиванию сухость, усталость, не отфильтрованная часть, свалка тел внутри, гниение, боли в сердце, наушников нет, исчезновение, запертая дверь, захлопнувшаяся дверь, перегоревший фонарь, Вергилий пал, бессонница, ненависть, натрий в воде, запах болота, зовущий голос в тихой пустоте, чайка разбилась о маяк, забытый знак бесконечности, фитиль (от чего?), потеря, нежелание, сочувствие, жалость, изуродованная война, чужие сигареты, изгнание, расстояние, время, тяжесть, 23-часовой магазин, незнание, неизвестность.

Когда он прикасался ко мне - отвращение. Нежно, робко, мучая - тошнота. Лампа качалась из стороны в сторону, маятником отсчитывая года. С каждым днем мечта о самоуничтожении полыхает лесным пожаром в груди все сильнее - линзы в глазах сохнут, слезы не текут, на голове - воспламеняющаяся солома, поцелуи - пустыня, дыхание - песчаная буря.

Свеча танцует под загадочный ритм на стене; как быстро можно будет потушить перекинувшееся со штор на диван пламя? Картины упали, вонзившись осколками мне в ноги, музыка перестала играть, голоса стихли. Голубы градом падали с неба.

Так мало всего осталось, чтобы любить, что лелеять, взращивать, согревать последним выдохом, укутывать остывающим телом. В окопах никто не ждет, отступать некуда. Минное поле. Осторожно, повышенное давление. Двери закрываются. А я?

Жил-был ты, и у ты не было ничего.
Ты был счастлив отсутствию.
Ты - пустота.

Прошло уже много лет, но боль так и не отпускает. Спрятанная где-то глубоко внутри, она имеет возможность дотрагиваться до укрытого там же самого сокровенного, издеваясь над ним, опошляя, уничтожая. Слезы все так же льются нескончаемо, теперь их сопровождает вырывающийся из груди рев, протяжный, долгий, бесконечный. Руки почти касаются пальцев ног, нет сил стоять прямо, ровно, против ветра, сносит лишь назад, снова к краю, снова к началу, снова во мрак, снова меня окрутят мощными кольцами змеи, снова они будут шипеть мне на ухо отвратительные сказки о прекрасном, снова меня растлят, снова у меня ничего не останется, снова я буду биться головой о стену, чтобы хоть как-то заглушить боль. Ноябрь – мой любимый месяц. Холодный, жесткий, всепожирающий. Языки пламени лижут мои ноги, молодые сучья похрустывают подо мной, мое лицо измазано людскими очистками, руки прибиты, взгляд слишком мутный, чтобы хоть что-то разглядеть. Когда я уже окажусь на свободе?

16 ноября 2017 года в 08:57 4 0 Личное

Мой Дорогой Друг,

Душевные метания свойственны абсолютно всем: случается такой момент, что ты абсолютно один, маленький ушастый кролик, и ты загнан в угол огромными охотничьими собаками, клацающими зубами прямо перед твоим горлом. Эти приступы панической атаки заставляют хвататься за все колюще-режущие предметы в доме, дабы спастись от.. самого себя. Ничто не оказывает на человека такой душераздирающий эффект, как он сам. Вздрагиваешь от собственной тени, захлебываешься в собственных слюнях и соплях, отгрызаешь сам от тебя куски мяса, чтобы удостовериться, а работают ли еще нервные окончания, минус только в том, что с каждым разом приходится вгрызаться все глубже и глубже, потому что чувствительность со временем меняется. Слезы нескончаемо и по-предательски текут, смешиваясь с кровью и слизью из носа, образуя наивкуснейшую кашу для человеческого застолья. Все слишком отвратительно, все слишком низко, все слишком погрязло – и не выбраться, зыбким болотом утаскивает в бесконечную пучину боли, ненависти, агрессивности. Это является основной составляющей человечества – нет никакой нежности, любви, заботы и прочего, существует лишь взаимное причинение сладкой боли, умерщвление каждодневно своей непроглядной злостью, обоюдное пожирание кровавых слюноотделений, рождение в этот мир еще одного вечно страдающего, тянущегося избавиться от камня, что вечно тянет к земле, не давая избавиться от застывшей грязной глины на чистом теле. Мы пускаем людей в нашу жизнь не потому, что мы их любим, а потому, что их сигаретные окурки прожигают наши души насквозь, даже небрежно брошенные через плечо, они влетают в тебя, оставляя чернеющие растекающиеся и расползающиеся по тебе дыры. Тонущий и сладко-стонущий человек в этот момент является настоящим произведением искусства, черный квадратом Малевича, самым любимым детищем Афродиты, первым криком новорожденного младенца, вновь изобретенным камертоном.

Что бы ты мне не говорил, ты чист, как перво-пущенная кровь.

16 ноября 2017 года в 08:56 4 0 Личное

И вновь мы падаем, глухие удары и шелест скатывающихся с лестниц тел (следующим будет проще – проскользят по залитым кровью ступеням). Чувство собственной мерзости за всю мою жизнь сейчас достигло своего пика (больше такого, скорее всего, не повторится), ведь именно сейчас в свои золотые года я зачерпываю ладонями свежие испражнения и жадно выпиваю – но не могу насытиться. Число смертных грехов за последние года стало стремительно увеличиваться, набирать обороты, и вот уже я, улыбаясь кровавой улыбкой, праздную очередную состоявшуюся смерть, заедая это все комьями земли. Нет, мне нужно уйти, но я не знаю куда. Нигде нет места, где мои мышцы могли бы хоть на долю секунды ослабить свое напряжение. Над Родными Пенатами ледяные могильные плиты (мною же установленные), которые морозят не только безразличные тела снизу, но и меня, пусть я за тысячи километров.

Я скучаю по людям, которые некогда пытались меня убить, выкорчевать все человеческие чувства, изуродовать и до того обгоревшую душу. Но я скучаю, потому что это доставляло мне блаженную боль, ожидаемую мной каждый раз, стоило Дьяволам вернуться с работы, вставить ключ в замочную скважину, повернуть раз, второй, третий. На самом деле уже в тот момент, когда ключ шкрябал поверхность, пытаясь найти вход в замок, мое тело уже бессознательно лежало на полу, пуская из носа струйки крови.

Ментальный клинок по самую рукоять вогнан в мою грудь, я ворочаю его, чтобы чувствовать, вспоминать, осознавать и продолжать все сильнее и сильнее влюбляться в то, что медленно ползет за моей спиной, лижет остроконечным своим языком мои уши, шепча сладострастные речи. Я никого не смогу так же сильно полюбить, как люблю свою обожаемую ненависть, которая с каждым днем своими костлявыми пальцами сжимает мою шею все сильнее и сильнее. Мы смешаем когда-нибудь нашу кровь: сначала я воткну «орудие умерщвления» в тебя, а потом в себя, и мы останемся вместе навсегда.

Вы имеете право хранить отчаянье. Встаньте с кровати и лягте на стул.

Vergebliches Dasein – это когда тьма сгущается вокруг, это когда не чувствуешь ничего, кроме боли, не слышишь ничего, кроме барабанящего сердца в ушах. Слез нет, есть только кровь, стекающая по щекам и заливающая следы неудачной асфиксии. Хотелось бы оказаться там, вдохнуть смердящий потерями и смертью воздух, собирать трясущимися руками везде лежащие лезвия, ходить босыми ногами по битым бутылкам из-под чего-то жизневыносящего. Падаю. Сердце наконец начинает сбавлять обороты, изо рта вырывается дымка, веки закрываются, по яблоки все еще двигаются, накрытые кожей, - все еще хотят видеть, запечатлевать в мозгу все вокруг происходящее, по-предательски записывать все на жесткий диск в голове, а потом воспроизводить, воспроизводить, воспроизводить... развивающуюся тюль, нежные руки, пахнущие анисом, смех детей за окном, спускаешься по мраморным ледяным ступеням, а потом, словно смотря сквозь заиндевевшее окно, видишь распластанное бездыханное тело, и падаешь сам. Воспоминания настолько размытые, нечеткие, черно-белые, и горестно от того, что на самом деле где-то в черепной коробке хранится вся правда, вся суть, объясняющая, почему там были только вы вдвоем, наедине друг с другом, и почему все закончилось именно так, почему он, а не ты, почему было холодно, почему везде валялись бутылки, почему вытекло именно столько крови, зачем ты…

Vergebliches Dasein – «посвящается великому и всепоглощающему ничему». Праздник невменяемости, отвратительности, убийственности. «Вход не для всех. Только для сумасшедших».

Полная неразбериха в себе и в своих чувствах все так же не позволяет мне спать. Острыми иглами вонзаясь мне в шею, двуличие, обличенное мною же, не позволяет мне есть. Каждый день превращается в муки совести, в метания, глаза не выдерживают нагрузки – льют слезы, мозг желает выключиться – когда-то, потерявшись совсем, я упаду и размозжу голову о ступень. Я не чувствую более ничего, кроме боли, сожаления, ненависти к себе, загнанности, усталости и просто бесконечной злости. Караван красок и цветов обращается для меня в ничто – ведь я закрываю глаза, но не засыпаю, там, под складками кожи, защищающими глаза от внешних повреждений, творится самый лучший содом на свете, пусть он и лишен спектра – только самый темный из ахроматических цветов. Недосказанность отнимает у меня большую часть времени (жизни), ставит мне подножку и падаю, падаю перед теми, кто должен меня судить. И они, видя мое дрожащее тело, начинают работать ногами, забыв про то, что есть у них выше. Когда-нибудь они не остановятся, когда-нибудь я не смогу отползти в сторону, уклониться, когда-нибудь у меня не хватит времени, чтобы зализать все раны. И тогда, когда-нибудь, в моих руках окажется клинок.

Привет. Пока мой желудок отказывается принимать пищу – целую лбом уже теплую сидушку от унитаза. Тонны желчи, выходящие из меня, как бы там не было, не символизировали для меня абсолютно никакого очищения – вышло много, но еще больше осталось. Там. Внутри. Внутри меня, и оно с каждым днем растет, увеличивается, с каждым лживым взглядом, с каждым нежным словом, с каждым бегущим вниз взглядом. Боль. Больно, не физически, но из-за того, что мое горло разрывается, не от того, что брюшные мышцы хотели бы разорваться, а от того, что все действительно неправильно и неверно. И исправить, самое главное, что исправить нет сил. Абсолютно. Нет сил. Пластом падаешь на пол, задыхаясь в рвоте и в самом себе. Вышедшее наружу нутро, рвущееся и пытающееся давно покинуть тебя, тоже обессилено. Даже оно не может перешагнуть через тебя. Слезы неостановимым потоком текут по щекам, оставляя кровавые борозды, обжигая поверхность глаза. Грязь не отмоется никогда.

Теперь и меня предали анафеме, хтоническое чудище тянет свои лапы к маленькому и дрожащему тельцу; впиваюсь зубами в каждое грубое щупальце – ему все равно. Во снах ко мне приходит цербер, ластится и лижет ноги; все попытки заглянуть ему в глаза никчемны – ведь их в три раза больше, чем у меня. Так же и с людьми: «глядишь и не знаешь, глядишь и не знаешь». Одолевают усталость, боль в голове и ногах – распластаться бы на мягком ложе, потерять ощущение давления воздуха. Они называют меня «парией» - бесправный, отверженный – и мне хочется действительно быть, чтобы утроба жизни меня отторгла без права вернуться обратно, извергла во тьму, бросила и оставила без права последнего (как и первого) вдоха.

Мы не олицетворяем сердце, а просто прислушиваемся к его биению. В нас нет никакой многогранности – тень не меняется, с какой бы стороны солнце не светило. Я просто смотрю в твои глаза и не вижу даже проблеска, когда мы дошли до такого? Луна – мертвая планета, но мы не перестаем восхищаться – «дух захватывает от вечно ледяной смерти». Тянет к людям, которые давно ушли, особенно к той девочке, у которой остановилось сердце, и которую я теперь никогда не смогу найти. Мне так больно от этого, Д., так больно, почему ты оставила меня тогда? Мое ожидание затягивается на целую мою вечность, я все еще жду. Мои мысли словно в вакууме – бьются только о стенки «сосуда», а не друг о друга, в голове все гудит, и от шума я схожу с ума. Я не хочу больше любить, это и вправду запретно, как бы сладко не было. Моя Анна касается моих губ своими сладко пахнущими письмами, и от этого я тоже схожу с ума. Ее имя – единственное, что никогда не стоит скрывать, потому что это гордость, это радость, это победа, это жизнь. И это одновременно так больно, ревность душит и делает ответные письма грубыми и жесткими. Почему так сладко и так отравляюще? На лице от этого всегда выскакивают гноящиеся акне. Лето подходит к концу, не вышло в этот раз у моря омыть меня полностью, а соку спелых фруктов не довелось стекать по бледным рукам.

NOMADISM

Самые популярные посты

31

Как теперь найти здесь своих любимых?

4

Любовь — это очень прекрасное чувство. Когда человек влюблённый, это чувство захватывает его целиком, без остатка. Он запросто про...

4

Мы не олицетворяем сердце, а просто прислушиваемся к его биению. В нас нет никакой многогранности – тень не меняется, с какой бы с...

4

Теперь и меня предали анафеме, хтоническое чудище тянет свои лапы к маленькому и дрожащему тельцу; впиваюсь зубами в каждое грубое щупал...

4

Мне кажется, что солнце вот-вот и погаснет. Стены моей ловушки очень медленно, но сдвигаются. Свет слишком тусклый, и от этого начинают ...

4

Мой любимый sputnik, привет. Твое отсутствие не оставляет меня в покое. Под сердцем что-то движется, теплое и живое, боясь подняться выш...