горе-море

plastilin :

leula :

ты до сих пор значишь для меня всё, но ты просто не стоишь больше борьбы.

Почитав в контакте стены слащавых парочек, понимаешь, что эти сопли и слюни убивают любовь. Каждая "зайка" или "киска" вместо оригинального имени - оторванный кусок индивидуальности. Каждое банальное слово - дань общественному мнению. Каждая "красивая" любовь - жалкая пародия на то, чего им понять неподвластно. Любовь не должна быть приторной. Любовь должна быть настоящей

Американские психологи считают, что всего лишь 30 дней, если в течение месяца сделать следующие вещи:

1 ДЕНЬ
В первый же день подписываем с собой контракт - с обязательствами любить себя и забыть его.

2 ДЕНЬ.
Плачем. Нужно плакать до тех пор, пока вокруг не образуется соленое море, как в "Алисе в стране чудес". А потом нужно прикрыть кран и вспомнить, что глаза еще читают интересные книжки, наблюдают за пролетающими самолетами и смотрят под ноги. А также по сторонам, потому что никогда не знаешь, какие встречи тебя ждут.

3 ДЕНЬ.
Достаем свой дневник, исписанный отчетами о свиданиях, подозрениями и переживаниями. Страница за страницей превращаем летопись отношений в симпатичные самолетики и пускаем из окна. Теперь ваша история принадлежит только ветру.

4 ДЕНЬ.
Отдаем соседской дочке плюшевых медведей, подаренных им.

8 ДЕНЬ.
" Диагностируем" речь на предмет его любимых словечек и избавляемся от них.

9 ДЕНЬ.
Крутимся у зеркала не с тайной надеждой встретить на улице экса и дать ему понять, что он потерял. А потому что грех лишать мир такой красоты.

11 ДЕНЬ.
Встретив его на улице, громко и членораздельно (а не возмущенно шипя и присвистывая) произносим "Привет" (а не "здраствуй кретин") и идем по своим делам дальше. Пусть не обольщается насчет травмы, которую якобы оставил в твоей душе.

14 ДЕНЬ.
Вспоминаем, что он ненавидел, а мы, наоборот, любили. В три часа ночи съесть парочку пирожных? Полчаса выбирать тетрадки в магазине канцтоваров? На старт, внимание, марш!

16 ДЕНЬ.
Пишем его незабвенное имя на маленьких бумажках и спускаем их в унитаз. Наблюдаем, как "экс" навсегда исчезает в водовороте. Теперь он еще долго будет бродить не в твоей голове, а в канализационных трубах. Там ему и место.

20 ДЕНЬ.
Не под каким предлогом не звони ему. Особенно убедиться, что ему тоже плохо.

23 ДЕНЬ.
Составляем список всех гадостей, которые нам сделал, и заглядываем в него, когда желание позвонить становится неодолимым.

24 ДЕНЬ.
Сжигаем его фотки. За исключением одной - той, где он похож на человека, страдающего морской болезнью.

25 ДЕНЬ.
Избегаем встреч. Скорую компьютерную помощь можно получить и от толкового одноклассника.

29 ДЕНЬ.
Отправляем ему прощальное письмо с благодарностью за все хорошие минуты, проведенные вместе. Все. Долг дружбы и любви отдан, теперь ты свободна. Ну и, наконец. пишем книгу "Как забыть меня", потому что после месяца зализывания ран начинает казаться, что с этой задачей мы справились гораздо лучше, чем он…

30 ДЕНЬ.
Мы знаем, что к концу месяца, скорее всего, ничего не забудем, даже намер его мобильного. Но мы будем чувствовать себя намного лучше, настолько лучше, что боль уйдет сама собой.

Любой честный человек, бросая женщину по любой из причин - больше не прет, устал, уходит к другой - сколько бы ни длились эти отношения, сколь бы ни к чему не обязывающими они ему ни казались - но если он бросает ее, а она продолжает его любить, и любит, возможно, в разы сильнее и безысходнее, потому что чует, что ее бросают - он должен сделать одну вещь.

Он должен выбрать время, купить бутылку ее любимого алкоголя, приехать к ней вечером, сесть на стул и покориться судьбе.

Она будет молчать, смотреть на него стеклянно и сорок минут ворочать в чашке остывший чай, безнадежно позвякивая ложечкой; она будет орать, трясти его за лацканы, швырять в него тяжелые тупые металлические, вопить, что жалеет о каждой милисекунде, потраченной на такого ублюдка, как он, Господи, какая она идиотка, ну почему, почему, чуяло мое сердце, я же знала, глаза у тебя пустые, бессовестные, да ты никогда и не любил меня, чудовище, ну ведь не любил же, посмотри на меня, скажи мне это в лицо, моральный калека, тебе всегда было плевать, Боже, как я тебя ненавижу, люто, бешено, до седьмого колена; она выпьет два бокала, сядет на колени, расстегнет рубашку, поволочет в спальню, разревется в разгар процесса, но не отпустит до утра, это отдельный кайф, острый, пограничный, мучительный; она уткнется губами в кулак, сощурится, посидит минут пять, потом отведет руку и скажет раздельно, веско, каждое слово по пуду:

- Пошел. Отсюда. Вон.

Она будет иметь право на все это, и это будет справедливо. Это не будет в ней копиться, бродить, выжигать внутренности.

Любимых женщин, по-хорошему, вообще нельзя бросать никогда, нипочему, ни при каких обстоятельствах; но если уж ты не боишься брать такой грех на душу, не удирай после садистской дежурной улыбочки, поджав хвост, как трусливый пес - а оставь ей последнее слово, ей еще переламываться по тебе на сухую, будь милосерден.

А те, кто считает, что написать в окошке icq: "Мы расстаемся. Я надеюсь, мы сможем остаться друзьями" - это и есть цивилизованно разойтись, - так это люди без сердца.

Потому что ты сначала чувствуешь, как ледник сходит у тебя под легкими, потом киваешь, истошно смаргиваешь, киваешь опять, пишешь "да брось, чувак, все в порядке, все свои"; ходишь неестественно прямая, деревянная, негнущаяся, день-другой, потом думаешь - о, да вроде совсем не больно в этот раз, - выпиваешь с подругами, матерясь, выпиваешь с ним и его друзьями, смеясь чуть громче и нарочитей обычного, потом еще, еще, и вроде даже уже ничего, выдохнули, починили рельсы, поехали дальше - а через месяц начисто срывает кровлю.

Ты последовательно обнаруживаешь себя бухой до неприятной ряби в глазах, до изображения с помехами, выгнутого, с искаженной цветопередачей, как при плохом сигнале - в незнакомой квартире, с людьми, которых ты видишь впервые, с такой структурой времени, когда каждая секунда тянется и мерзко скрипит, как резина, и звук собственного дыхания заглушает голос человека, пытающегося втолковать тебе, насколько ты божественна; посреди перекрытой Тверской, ночью, под салют, подхваченной и несомой куда-то упругой, опасной, визгливой людской лавиной, с вопросом, бегущим назойливым дисклеймером где-то за глазным яблоком - чтояздесьделаю?чтояздесьделаю?; под тупым московским ливнем, с лужами, на которых "сопли пузырями", целующейся с мощным, вызывающе красивым отцом семейства; в пустой квартире, пропахшей котом и краской так, что аж ест глаза, в пять утра, бессонной, злой, третьи сутки не способной заставить себя работать, а работы как назло вагон; на подоконнике в кухне, днем, в дождь, сгрызающей ногти до младенческого, розового мясца.

destroyy :

pzdc :

benja :

нам так ненасытно дышится, так жадно ждётся чего-то.
смотреть бы на тебя сквозь стылый воздух, щуриться и часто моргать.
полезешь в карман за перчатками, слегка заденешь твой локоть -
и сразу не страшно ни падать, ни чувствовать, ни умирать.
молчала бы век, превратилась бы в пустую банку из-под крупы,
угол на полке в твоем жилище почитала бы раем.
смотрела бы на твой затылок со своей баночной кухонной высоты,
смотрела бы, как ты губы обжигаешь горячим чаем.
молчала бы век - мне слов никогда не хватит, чтобы…
да ни в одном языке для моих чувств еще нет глаголов.
ищешь слова - а на них негде ставить пробы:
так все изношены, выцветши и грошовы.
тишина будет долгой, будто бы никто и не думал говорить -
слова лишь похрустывают внутри.
и если соберешься однажды мне позвонить -
не звони.

звони.

joyrunaway :

monroe :

hotmalina :

Я не смогу ее простить и не смогу ее забыть. Я никому никогда не
признаюсь, что она значит для меня, никто этого не узнает. Я ненавидел
ее как только мог, я любил ее как никого, я был безразличен к ней как
будто никогда не знал ее. Я думал о ней, пытаясь забыть. И я забывал, но
все равно помнил. Я РЕВНОВАЛ ни к кому, ни к чему, А КО ВСЕМУ. Я звонил
и не хотел разговаривать. Я молчал, хотя мне было много, что сказать.
Не подходил к телефону, но ждал звонка. Я кричал, когда пытался быть
спокойным. Я отталкивал, когда хотел обнять. Я смотрел ее фотографии, но
не хотел ее видеть. Я лгал ей, когда она знала правду. Я общался с
другими, хотя она лучшая. Я обижал ее, но обижался сам. Я хотел, чтоб
она всегда была рядом и сам прогонял ее. Я причинял ей боль и охранял ее
от других. И когда она ушла, она стала мне еще ближе, потому что она в
моем сердце, в моем уме, в моей душе. Я не люблю ее, ОНА МОЁ ВСЁ. И я не
скажу ей этого, она не поймет…

а ночью я сама с собой о тебе разговариваю…

ОЧЕНЬ!!!

klyaksa :

ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы –
чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы.
ты затем с ним и говорила, и делила постель одну –
чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идешь ко дну.
ты еще одна самка; особь; так чего поднимаешь вой?
он еще один верный способ остро чуять себя живой.

тебя что, не предупреждали, что потом тошнота и дрожь?
мы ж такие видали дали, что не очень-то и дойдешь.
мы такие видали виды, что аж скручивало в груди;
ну какие теперь обиды, когда все уже позади.
это матч; среди кандидаток были хищницы еще те –
и слетели; а с ним всегда так – со щитом или на щите.

тебе дали им надышаться; кислородная маска тьмы,
слов, парфюма, простого шанса, что какое-то будет «мы»,
блюза, осени, смеха, пиццы на садовой, вина, такси,
дай откашляться, бог, отпиться, иже еси на небеси, -
тебя гладили, воскрешая, вынимая из катастроф,
в тебе жили, опустошая, дров подкидывая и строф;

маски нет. чем не хороша я, ну ответь же мне, боже мой, –
только ты ведь уже большая, не пора ли дышать самой.

joyrunaway :

Ты меня не любишь. Ну и хуй с тобой. Бог тебя накажет - серной кислотой

то ли обнять, то ли врезать