from mexico.with love?

И, поставив точку, он понял,
Что теперь у него есть гора

И воздух, которым можно дышать,
И собственная дорога.

Он выстроил пространство, в котором
Все было на своих местах:

И слова, и сосны, и облака,
И совершенная даль, прощающая несовершенство.

Книга обложкой вверх пылилась у него на столе — И, вечно ошибающийся, он безошибочно вышел

К скале, повисшей над морем,
И, вскарабкавшись на нее, лег,

С изумлением чувствуя, что он дома,
У себя дома.

Дорогой Леонард. Смотреть жизни в лицо. Всегда смотреть жизни в лицо.Понять ее, как она есть, наконец-то понять ее, и полюбить ее, как она есть. И тогда, отказаться от нее.
Леонард, между нами всегда годы..всегда годы. Всегда любовь. Всегда долгие часы.

В.

У моего отца на письменном столе стоял стеклянный шар, а в нем — утопающий в снегу пингвин с красно-белым полосатым шарфиком на шее. Когда я была маленькой, папа сажал меня к себе на колени, придвигал поближе эту вещицу, переворачивал ее вверх дном, а потом резко опускал на подставку. И мы смотрели, как пингвина укутывают снежинки. А мне не давало покоя: пингвин там один-одинешенек, жалко его. Поделившись этой мыслью с отцом, я услышала в ответ: «Не горюй, Сюзи, ему не так уж плохо. Ведь он попал в идеальный мир».

Жаркий летний полдень, солнце, раскаляющее своими лучами дорожное покрытие. Яркая зелень листвы. Тени деревьев, ложащиеся на узкие улочки, спускающиеся к морю. Серая громада волнолома, отгораживающая город от пляжа. Тихий шорох волн, накатывающихся на золотой песок. Море, отражающее солнечные лучи, играющие на маленьких волнах миллионами и мириадами бликов – свет, отражённый от воды и приобретающий самые невероятные оттенки. Белые и, как будто, пушистые облака на горизонте. И небо, более синее и глубокое, чем вода под ним. Идеальная синева… И идеальная грусть. И где-то там, выше этих облаков, в безграничной и бездонной синеве небесного океана спит Крылатая Дева. Спит, и видит очень грустные сны…