God bless America

The Village провел опрос среди экспатов, проживающих в столице не меньше года, выяснил, чего они боятся в Москве больше всего, и составил список из 9 самых распространенных иностранных москвофобий.

БЮРОКРАТИЯ

Боятся: 35 %

«Понятно, что бюрократия — это всегда утомительно и глупо, у нас в Германии тоже. Но в России везде, куда приходишь по делу, очень длинные очереди. Еще не известно, успеешь ты со своим делом или не успеешь. Но люди в очередях начинают вести себя ну как животные. Когда кто-нибудь начинает в очереди кричать, мне становится очень страшно, я просто вжимаюсь в кресло и стараюсь, чтобы меня не заметили».

— Паскаль, 36 лет, Германия

«На меня накатывает волна ужаса, когда я представляю себе, как гора бумажной работы падает мне на голову. И всё это — чтобы получить разрешение на работу в Москве».

— Энтони, 30 лет, США

МОСКОВСКИЕ ВОДИТЕЛИ

Боятся: 20 %

«Я боюсь того, как водят в Москве. Страшней, наверное, мне было только в Испании и Италии. Совершенно невозможно догадаться, как себя поведут водители».

— Мари, 27 лет, Бельгия

«Страшно, что в Москве много безответственных водителей. Я боюсь, когда еду на машине, когда перехожу дорогу — тоже боюсь».

— Вернер, 39 лет, Австрия

НАЦИОНАЛИСТЫ

Боятся: 15 %

«Скинхеды вообще не слишком приятные ребята. А с моей внешностью встретить их особенно страшно. Слава богу, никаких стычек у меня не было».

— Джого, 31 год, Бразилия

«Мне самому, скорее, неприятно, чем страшно, но страшно за целый город. Как-то я хотел познакомиться с девушкой, но она посмотрела на меня с неприязнью и что-то сказала. Мой русский друг сказал, что это было оскорбительное название приезжих в Москве и что я немного на них похож».

— Давад, 28 лет, Испания

ПОЛИЦЕЙСКИЕ

Боятся: 10 %

«Хоть у меня и всё в порядке с документами, мне страшно ходить мимо полицейских на улице. Они смотрят на меня так, будто я похож на опасного преступника, которого они сейчас ищут по фотороботу».

— Лукас, 34 года, Канада

СОВКОВЫЕ МЕСТА

Боятся: 7 %

«Я работаю на станции метро „Новокузнецкая“. Это очень приличное место — офисы, хорошие рестораны, Третьяковская галерея, наконец. Но совсем рядом со станцией, по дороге в мой офис, есть одно странное и страшное место. Там всегда открыта дверь, оттуда неприятно пахнет. Там люди стоя пьют водку и очень кричат. Я стараюсь как можно быстрее пробежать мимо этого места, как будто они сейчас вылезут и захотят затащить меня туда».

— Николь, 28 лет, Франция

«Я люблю ездить по маленьким городкам вокруг Москвы, быстрее всего получается на поездах. Но я боюсь вокзалов, правда. Невозможно понять, когда уходит ближайший поезд. Кассиры не говорят по-английски и кричат. А ещё на вокзалах грязно и негде поесть. Каждый раз у меня настоящее приключение: нахожу в толпе кого-нибудь с умными глазами и спрашиваю, говорит ли он или она по-английски, а потом прошу мне помочь».

— Тим, 29 лет, Нидерланды

БЕЗДОМНЫЕ ЗЛЫЕ СОБАКИ

Боятся: 5 %

«Теперь-то мне ничего не страшно. Но несколько лет назад я жил на северо-востоке, где парк „Измайлово“. И там обитали две стаи собак, просто как волчьи. Одна стая рыжих собак, другая — серых. Они просто терроризировали окрестности. Все владельцы маленьких магазинов у станции метро были вынуждены их кормить».

— Габриэле, 41 год, Италия

ГРОЗНЫЕ ЖЕНЩИНЫ

Боятся: 5 %

«В нашей компании обеды готовит повар Антонина. И, кажется, она всех ненавидит, говорит, что сотрудники — свиньи. Но особенно она не любит меня, называет козлом, как перевела мне секретарь Лена, и подозревает в краже кастрюль. Я её очень боюсь, но Антонина очень вкусно готовит!»

— Иоширо, 31 год, Япония

«В метро много пожилых леди с такими огромными сумками на колёсиках. А-а-а… Вы тоже их боитесь? Они такие быстрые и злые и могут больно проехать своими сумками по ногам. Я их боюсь и чувствую себя виноватым, не знаю, почему».

— Джонни, 35 лет, Хорватия

СМЕРТЬ В СУГРОБЕ

Боятся: 2 %

«Может быть, мои друзья и пошутили, но я всё равно боюсь. Они сказали, что если я выпью зимой, то засну в сугробе и умру. Теперь зимой после бара я всегда беру такси».

— Ан Юонг, 24 года, Южная Корея

ПРЕВРАЩЕНИЕ В РУССКОГО

Боятся: 1 %

«Кажется, я боюсь того, что постепенно становлюсь русским».

— Филипп, 40 лет, Испания

(Вступление)

Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут:
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду - красивый,
двадцатидвухлетний.

Нежные!
Вы любовь на скрипки ложите.
Любовь на литавры ложит грубый.
А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!

Приходите учиться -
из гостиной батистовая,
чинная чиновница ангельской лиги.

И которая губы спокойно перелистывает,
как кухарка страницы поваренной книги.

Хотите -
буду от мяса бешеный
- и, как небо, меняя тона -
хотите -
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а - облако в штанах!

Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.

1

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было,
было в Одессе.

" Приду в четыре", - сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце - холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.

И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая -
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любеночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.

Еще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.

Полночь, с ножом мечась,
догнала,
зарезала, -
вон его!

Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казненного.

В стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери.

Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется рот.
Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот, -
сначала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.
Теперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы -
большие,
маленькие,
многие!-
скачут бешеные,
и уже

у нервов подкашиваются ноги!

А ночь по комнате тинится и тинится, -
из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб на зуб.

Вошла ты,
резкая, как "нате!",
муча перчатки замш,
сказала:
" Знаете -
я выхожу замуж".

Что ж, выходите.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите - спокоен как!
Как пульс
покойника.
Помните?
Вы говорили:
" Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть", -
а я одно видел:
вы - Джоконда,
которую надо украсть!
И украли.

Опять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей загиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!

Дразните?
" Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий".
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!

Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен, -
а самое страшное
видели -
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?

И чувствую -
" я "
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле, -
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.
Люди нюхают -
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслезненные бочками выкачу.
Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!
Петь не могу.
У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего здания.
Так страх
схватиться за небо
высил
горящие руки "Лузитании".

Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвется с пристани.
Крик последний, -
ты хоть
о том, что горю, в столетия выстони!

2

Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
ставлю "nihil".

Никогда
ничего не хочу читать.
Книги?
Что книги!

Я раньше думал -
книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,
и сразу запел вдохновенный простак -
пожалуйста!
А оказывается -
прежде чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая -
ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни,
возгордясь, возносим снова,
а бог
города на пашни
рушит,
мешая слово.

Улица муку молча перла.
Крик торчком стоял из глотки.
Топорщились, застрявшие поперек горла,
пухлые taxi и костлявые пролетки
грудь испешеходили.

Чахотки площе.
Город дорогу мраком запер.

И когда -
все-таки!-
выхаркнула давку на площадь,
спихнув наступившую на горло паперть,
думалось:
в хорах архангелова хорала
бог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала:
" Идемте жрать! "

Гримируют городу Круппы и Круппики
грозящих бровей морщь,
а во рту
умерших слов разлагаются трупики,
только два живут, жирея -
" сволочь "
и еще какое-то,
кажется, "борщ".

Поэты,
размокшие в плаче и всхлипе,
бросились от улицы, ероша космы:
" Как двумя такими выпеть
и барышню,
и любовь,
и цветочек под росами? "
А за поэтами -
уличные тыщи:
студенты,
проститутки,
подрядчики.

Господа!
Остановитесь!
Вы не нищие,
вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным,
с шаго саженьим,
надо не слушать, а рвать их -
их,
присосавшихся бесплатным приложением
к каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:
" Помоги мне! "
Молить о гимне,
об оратории!
Мы сами творцы в горящем гимне -
шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю -
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете!

Я,
златоустейший,
чье каждое слово
душу новородит,
именинит тело,
говорю вам:
мельчайшая пылинка живого
ценнее всего, что я сделаю и сделал!

Слушайте!
Проповедует,
мечась и стеня,
сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
Мы
с лицом, как заспанная простыня,
с губами, обвисшими, как люстра,
мы,
каторжане города-лепрозория,
где золото и грязь изъязвили проказу, -
мы чище венецианского лазорья,
морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю -
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы - молитв верней.
Нам ли вымаливать милостей времени!
Мы -
каждый -
держим в своей пятерне
миров приводные ремни!

Это взвело на Голгофы аудиторий
Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,
и не было ни одного,
который
не кричал бы:
" Распни,
распни его! "
Но мне -
люди,
и те, что обидели -
вы мне всего дороже и ближе.

Видели,
как собака бьющую руку лижет?!

Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

А я у вас - его предтеча;
я - где боль, везде;
на каждой капле слезовой течи
распял себя на кресте.
Уже ничего простить нельзя.
Я выжег души, где нежность растили.
Это труднее, чем взять
тысячу тысяч Бастилий!

И когда,
приход его
мятежом оглашая,
выйдете к спасителю -
вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая!-
и окровавленную дам, как знамя.

3

Ах, зачем это,
откуда это
в светлое весело
грязных кулачищ замах!

Пришла
и голову отчаянием занавесила
мысль о сумасшедших домах.

И -
как в гибель дредноута
от душащих спазм
бросаются в разинутый люк -
сквозь свой
до крика разодранный глаз
лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезенные веки,
вылез,
встал,
пошел
и с нежностью, неожиданной в жирном человеке
взял и сказал:
" Хорошо! "
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
" Пейте какао Ван-Гутена! "

И эту секунду,
бенгальскую,
громкую,
я ни на что б не выменял,
я ни на…

А из сигарного дыма
ликерною рюмкой
вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!

Вы,
обеспокоенные мыслью одной -
" изящно пляшу ли", -
смотрите, как развлекаюсь
я -
площадной
сутенер и карточный шулер.
От вас,
которые влюбленностью мокли,
от которых
в столетия слеза лилась,
уйду я,
солнце моноклем
вставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив,
пойду по земле,
чтоб нравился и жегся,
а впереди
на цепочке Наполеона поведу, как мопса.
Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться;
вещи оживут -
губы вещины
засюсюкают:
" цаца, цаца, цаца! "

Вдруг
и тучи
и облачное прочее
подняло на небе невероятную качку,
как будто расходятся белые рабочие,
небу объявив озлобленную стачку.
Гром из-за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкая,
и небье лицо секунду кривилось
суровой гримасой железного Бисмарка.
И кто-то,
запутавшись в облачных путах,
вытянул руки к кафе -
и будто по-женски,
и нежный как будто,
и будто бы пушки лафет.

Вы думаете -
это солнце нежненько
треплет по щечке кафе?
Это опять расстрелять мятежников
грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк -
берите камень, нож или бомбу,
а если у которого нету рук -
пришел чтоб и бился лбом бы!
Идите, голодненькие,
потненькие,
покорненькие,
закисшие в блохастом грязненьке!
Идите!
Понедельники и вторники
окрасим кровью в праздники!
Пускай земле под ножами припомнится,
кого хотела опошлить!

Земле,
обжиревшей, как любовница,
которую вылюбил Ротшильд!
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника -
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников.

Изругивался,
вымаливался,
резал,
лез за кем-то
вгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза,
вздрагивал, околевая, закат.

Уже сумашествие.

Ничего не будет.

Ночь придет,
перекусит
и съест.
Видите -
небо опять иудит
пригоршнью обгрызанных предательством звезд?

Пришла.
Пирует Мамаем,
задом на город насев.
Эту ночь глазами не проломаем,
черную, как Азеф!

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
вином обливаю душу и скатерть
и вижу:
в углу - глаза круглы, -
глазами в сердце въелась богоматерь.
Чего одаривать по шаблону намалеванному
сиянием трактирную ораву!
Видишь - опять
голгофнику оплеванному
предпочитают Варавву?
Может быть, нарочно я
в человечьем месиве
лицом никого не новей.
Я,
может быть,
самый красивый
из всех твоих сыновей.
Дай им,
заплесневшим в радости,
скорой смерти времени,
чтоб стали дети, должные подрасти,
мальчики - отцы,
девочки - забеременели.
И новым рожденным дай обрасти
пытливой сединой волхвов,
и придут они -
и будут детей крестить
именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию,
может быть, просто,
в самом обыкновенном Евангелии
тринадцатый апостол.
И когда мой голос
похабно ухает -
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
моей души незабудки.

4

Мария! Мария! Мария!
Пусти, Мария!
Я не могу на улицах!
Не хочешь?
Ждешь,
как щеки провалятся ямкою
попробованный всеми,
пресный,
я приду
и беззубо прошамкаю,
что сегодня я
" удивительно честный".
Мария,
видишь -
я уже начал сутулиться.

В улицах
люди жир продырявят в четырехэтажных зобах,
высунут глазки,
потертые в сорокгодовой таске, -
перехихикиваться,
что у меня в зубах
- опять!-
черствая булка вчерашней ласки.
Дождь обрыдал тротуары,
лужами сжатый жулик,
мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,
а на седых ресницах -
да!-
на ресницах морозных сосулек
слезы из глаз -
да!-
из опущенных глаз водосточных труб.
Всех пешеходов морда дождя обсосала,
а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет;
лопались люди,
проевшись насквозь,
и сочилось сквозь трещины сало,
мутной рекой с экипажей стекала
вместе с иссосанной булкой
жевотина старых котлет.

Мария!
Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
Птица
побирается песней,
поет,
голодна и звонка,
а я человек, Мария,
простой,
выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.
Мария, хочешь такого?
Пусти, Мария!
Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Мария!

Звереют улиц выгоны.
На шее ссадиной пальцы давки.

Открой!

Больно!

Видишь - натыканы
в глаза из дамских шляп булавки!

Пустила.

Детка!
Не бойся,
что у меня на шее воловьей
потноживотые женщины мокрой горою сидят, -
это сквозь жизнь я тащу
миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят.
Не бойся,
что снова,
в измены ненастье,
прильну я к тысячам хорошеньких лиц, -
" любящие Маяковского!"-
да ведь это ж династия
на сердце сумасшедшего восшедших цариц.
Мария, ближе!
В раздетом бесстыдстве,
в боящейся дрожи ли,
но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.
Мария!

Поэт сонеты поет Тиане,
а я -
весь из мяса,
человек весь -
тело твое просто прошу,
как просят христиане -
" хлеб наш насущный
даждь нам днесь".

Мария - дай!

Мария!
Имя твое я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое-то
в муках ночей рожденное слово,
величием равное богу.
Тело твое
я буду беречь и любить,
как солдат,
обрубленный войною,
ненужный,
ничей,
бережет свою единственную ногу.
Мария -
не хочешь?
Не хочешь!

Ха!

Значит - опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
Кровью сердце дорогу радую,
липнет цветами у пыли кителя.
Тысячу раз опляшет Иродиадой
солнце землю -
голову Крестителя.
И когда мое количество лет
выпляшет до конца -
миллионом кровинок устелется след
к дому моего отца.

Вылезу
грязный (от ночевок в канавах),
стану бок о бок,
наклонюсь
и скажу ему на ухо:
- Послушайте, господин бог!
Как вам не скушно
в облачный кисель
ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
Давайте - знаете -
устроимте карусель
на дереве изучения добра и зла!
Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим по столу,
чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
хмурому Петру Апостолу.
А в рае опять поселим Евочек:
прикажи, -
сегодня ночью ж
со всех бульваров красивейших девочек
я натащу тебе.
Хочешь?
Не хочешь?
Мотаешь головою, кудластый?
Супишь седую бровь?
Ты думаешь -
этот,
за тобою, крыластый,
знает, что такое любовь?
Я тоже ангел, я был им -
сахарным барашком выглядывал в глаз,
но больше не хочу дарить кобылам
из сервской муки изваянных ваз.
Всемогущий, ты выдумал пару рук,
сделал,
что у каждого есть голова, -
отчего ты не выдумал,
чтоб было без мук
целовать, целовать, целовать?!
Я думал - ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!

Пустите!

Меня не остановите.
Вру я,
в праве ли,
но я не могу быть спокойней.
Смотрите -
звезды опять обезглавили
и небо окровавили бойней!
Эй, вы!
Небо!
Снимите шляпу!
Я иду!

Глухо.

Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.

1914-1915

European 35 35½ 36 37 37½ 38 38½ 39 40 41 42

UK 2½ 3 3½ 4 4½ 5 5½ 6 6½ 7 7½

Japan 21 21½ 22 22½ 23 23½ 24 24½ 25 25½ 26

US 5 5½ 6 6½ 7 7½ 8 8½ 9 9½ 10

heaven :

10 часов до егэ по русскому. ВАЩЕ ПОХУЙ.

Не обнаружив её на привычном месте,
я не мог найти места себе.
Метался, рвал волосы.
Хотел напиться, сочинить мерзкие стихи,
перебирал в голове всё что могло послужить причиной,
хотел догнать.
Но ничего этого сделать так и не успел.

Как выяснилось через полчаса - она ушла за хлебом.
Сегодня я принёс в наш дом 8 батонов,
3 каравая,9 пончиков,4 кирпичика,
половинку черного, пряников 3 кило…
не уходи больше.

Да и куда ей идти? сидит и ест.

Всё, что вы делаете в постели — прекрасно и абсолютно правильно. Лишь бы это нравилось обоим.Если есть эта гармония – то вы и только вы правы, а все осуждающие вас – извращенцы.

Овен - Глубокое декольте и минет.

Телец - Глубокое декольте и минет.

Близнецы - Глубокое декольте и минет.

Рак - Глубокое декольте и минет.

Лев - Глубокое декольте и минет.

Дева - Глубокое декольте и минет.

Весы - Глубокое декольте и минет.

Скорпион - Глубокий минет и декольте.

Стрелец - Глубокое декольте и минет.

Козерог - Глубокое декольте и минет.

Водолей - Глубокое декольте и минет.

Рыбы - Глубокое декольте и минет.

блять, знаете, меня так бесят такие люди, которые когда ты песню слушаешь, они говорят:

—фу, она уже старая!

это ты бля старая! у песен нет срока годности, ебанная ты хуйня

cryomancer :

mrfellini :

я люблю сидеть дома, это так ахуенно, вот сидишь ты дома и сидишь.

cryomancer :

mrfellini :

В активном поиске СМЕРТИ СУКА, ВОТ ЧЕГО ТЕБЕ НЕ ХВАТАЕТ ДЛЯ ПОЛНОЙ ГАРМОНИИ

coffee:

(via say)

1. Жизнь взаймы
Эрих Мария Ремарк

Мужчина, его автомобиль, хрупкая девушка, умирающая от туберкулеза.
Героиня тратит все деньги на платья Balenciaga, а герой очень хочет
верить в лучшее. Ироничный и абсурдный финал переворачивает эту
сентиментальную историю с ног на голову. Если верить в сомнительный
тезис о том, что каждая девушка в 17 лет должна читать Ремарка, то
пусть уж это будет “Жизнь взаймы”.

2. Портрет Дориана Грея +
Оскар Уайльд

Прекрасный и капризный юноша Дориан не хочет стареть. Талантливый
художник Бэзил пишет его портрет и, сам того не зная, в буквальном
смысле передает на холсте его душу. Теперь Дориан навеки молод, а
портрет стареет вместо него. Прекрасный мистический роман про
наивный эгоизм юных, про аморальность красоты и про то, как на самом
деле страшно никогда не меняться.

3. Повелитель мух
Уильям Голдинг

Жуткая книга про развлечения английских школьников на необитаемом
острове. Маленькие мальчики проживают эволюцию наоборот,
превращаясь, из цивилизованных детей в злых, диких зверушек,
культивирующих страх и силу, способных на убийство. История про
свободу, которая предполагает ответственность, и про то, что юность
и невинность – вовсе не синонимы.

4. Ночь нежна +
Френсис Скотт Фицджеральд

Дорогие машины, виллы на Лазурном берегу, шелковые платья – а
счастья нет. Любовный треугольник с участием врача по имени Дик, его
молодой невротической жены Николь и юной легкомысленной актрисы
Розмэри – главный роман о любви, силе и слабости.

5. Бойня номер 5
Курт Воннегут

Подзаголовок романа – “Крестовый поход детей” – самое правильное
определение Второй мировой войны. Это война, на которую пошли дети –
17-летние мальчики с отсутствующими мозгами. Главный герой совершает
бесконечный перемещения во времени, вспоминая свой бессмысленный и
совсем негероический поход против Мирового зла. В этой книге про
войну – ни одной батальной сцены. Только глупость и абсурдность всей
затеи глазами живого юноши.

6. Лолита +
Владимир Набоков

Можно бесконечно спорить о том, что это было – грязное извращение
или чистое чувство, провокация или исповедь. Все неважно. Прочитать
эту книгу про взаимоотношения сорокалетнего Гумберта и его
тринадцатилетней падчерицы стоит хотя бы для того, чтобы понять,
почему все мы иногда ведем себя так странно, общаясь со взрослыми
мужчинами.

7. Заводной апельсин +
Энтони Берджесс

Бунтарская, культовая, жестокая и очень подростковая книга. ЕЕ стоит
прочитать, когда тебе 16, или не стоит читать вообще. Главный герой
– юноша Алекс, хулиган, садист и жуткое чудовище насилует, убивает,
говорит на странном сленге и неожиданно трансформируется в
добропорядочного гражданина, сотрудника музыкального архива. Логики
нет, есть только чудо, но вполне объяснимое – Берджесс начинал
писать роман, думая, что умрет, а закончил, уже зная, что
смертельный диагноз был ошибкой.

8. Легкое дыхание
Иван Бунин

Важный рассказ про гимназистку Олю Мещерскую, женственность и первый
секс, влюбленного офицера и выстрел на вокзале. “Легкое дыхание” –
это то важное качестко девушек, которое заставляет мужчин сходить с
ума отлюбви, а самих юных барышень – непростительно легкомысленно
относиться к собственной жизни.

9. Превращение
Франц Кафка

Кафка – писатель сложный мрачный. Юной девушке полюбить его
непросто. Но попробовать надо. Новелла “Превращение” – абсурдистский
памфлет на тему человеческого одиночества. Молодой коммивояжер
Грегор в одно прекрасное утро просыпается омерзительной
сороконожкой, тараканом, жуком, мерзкой гадостью, на которую его
родная семья даже взглянуть боится. Если оставить в стороне
модернистские шалости автора, понимаешь, что это все про жизнь, про
иллюзорность любви, про уродство и одиночество каждого.

10. Любовница французского лейтенанта
Джон Фаулз

Каждый день на берегу моря стоит молодая женщина в черном и смотрит
на горизонт. Женщину зовут Сара и ходит слух, что она ждет
обесчестившего ее любовника-моряка. Молодой мужчина собирается
женится на юной очаровательной девушке. Но однажды видит женщину в
черном, и все идет наперекосяк. Женится он или даст волю чувствам?
Тебе решать. Гениальный Фаулз написал два варианта финала, чтобы
показать, что совесть - это индивидуальный выбор.

11. Милый друг
Ги Де Мопассан

Классический французский роман с “антигероем” в главной роли.
Молодой журналист Жорж Дюруа пытается пробиться в Париже. Он
бездарен, жаден, труслив и безграмотен. Зато очень красив. Страшная
история про то, как умные и талантливые женщины становится жертвами
собственной слепоты. Этот роман – прививка от историй с альфонсами
на всю жизнь.

12. Алиса в стране чудес +
Льюис Кэрролл

Великая сказка, посвященная маленькой девочке, знакомой автора.
“Лолита” без признаков секса. “Алису” полезно перечитывать во
взрослом состоянии, чтобы развивать фантазию, неожиданный взгляд на
вещи и чувство юмора.

13. Джен Эйр +
Шарлота Бронте

Бедная, некрасивая гувернантка с железной волей – самый неожиданный
персонаж для романа эпохи Викторианской Англии. Джен Эйр первая
говорит мужчине о своей любви, но отказывается подчиняться капризам
своего возлюбленного, выбирает независимость и настаивает на равных
правах с мужчиной. Современники пришли в ужас от такого разврата, а
молодые девушки до сих пор с удовольствием переситывают историю
сильной и бескомпромиссной любви.

14. Алые паруса +
Александр Грин

Прекрасная, романтическая, с детства всем знакомая сказка про
Ассоль, Грея и непоколебимую веру в мечту с простой и ясной моралью
– любое чудо может случиться, если ты сам его совершишь. Для себя
или для того, кого любишь.

15. Малыш
Аркадий и Борис Стругацкие

Пронзительная история космического Маугли, оставленного родителями
на необитаемой планете. Как нетрудно догадаться, именно мы – те
самые дикие малыши, брошенные поколением хиппи на произвол судьбы.
“Они отправились в опасный свободный полет, да так ничего и не
нашли” – многие московские мальчики и девочки, выращенные на
пластинках Beatles и рассказах о Че Геваре, скажут тоже самое о
своих родителях.

16. Настенька
Владимир Сорокин

Первый и главный рассказ сборника “Пир” о юной девушке, которую
съели родители на ее шестнадцатый день рождения, - следует читать
сразу после окончания школы, когда сердце еще томится тургеневской
негой и бунинской печалью. Рассказ “Настенька” отличается от “Темных
аллей” точно так же, как взрослая жизнь от детства. И уж если
начинать взрослую жизнь, то с рассказа “Настенька”. Тогда дальше не
страшно будет.

17. Что делать?
Николай Чернышевский

Первый социалистический рассказ на русском языке посвящен, как это
ни странно, не борьбе с царским режимом, а отношениям между
мужчинами и женщинами. Молодые герои борются с ревностью и
собственничеством, учатся уважать друг друга.

18. Бродяги драхмы
Джек Керуак

Вернувшиеся с войны двадцатилетние ветераны не нашли в Америке
середины 40-х ни правды, ни достоинства – и принялись скитаться. Под
звуки джаза в прокуренных клубах, под свист ветра сквозь щели
товарных вагонов, под ломоту костей после ночевок на голой земле и,
конечно, под бесконечные разговоры о христианстве, буддизме,
коммунизме, анархизме – разговоры, в которых постепенно, по крупице,
они открывали для себя смысл мироздания и смысл человеческой жизни.

19. Апрельское колдовство
Рей Брэдбери

Это очень простой и короткий рассказ о несчастной любви. На
нескольких страницах один из самых искренних и лиричных писателей XX
века доходчиво объясняет всем юным девушкам, что несчастная любовь –
это самое волшебное, что может случиться с человеком.

20. Записки революционера
Петр Кропоткин

Революционер и анархист Петр Кропоткин рассказывает о своей жизни в
Пажеском корпусе – военном учебном заведении для детей русской
элиты. Эта книга о том, как человек может отстоять себя в борьбе
против чуждого, непонимающего его окружения. А еще о настоящей
дружбе и взаимовыручке.

21. Убежище. Дневник в письмах
Анна Франк

Дневник 15-летней девушки Анны, которая вместе с семьей скрывается в
Амстердаме от фашистов, уже отправивших в концлагеря других евреев
Голландии. Анна остроумно и метко пишет о себе, о сверстниках, о
взрослых, о мире и о своих первых сексуальных мечтах, и этот дневник
– удивительный документ, иллюстрирующий то, что происходит в голове
у юной барышни, когда вокруг рушится мир. Анна не дожила до победы
над фашизмом два месяца – ее все-таки нашли и отправили в
концлагерь, зато ее дневник живет в переводах на многие языки мира.

22. Кэрри
Стивен Кинг

Первый роман великого писателя Кинга о несчастной девушке Кэрри
Уайт, наделенной даром телекинеза. Подробная хроника жестокой,
красивой и вполне оправданной мести за издевательства одноклассников
пробирает до костей и, самое главное, выглядит гораздо адекватней,
правдивей и реалистичней, чем, скажем, фильм “Догвиль” Ларса Фон
Триера.

23. Пена дней
Борис Виан

Именно благодаря этому короткому роману сказочного французского
мистификатора Виана мы знаем, что у девушек в груди цветут лилии, а
музыкальные инструменты умеют смешивать коктейли. В мире, полном
жестоких, ироничных, но всегда безупречно красивых метафор, хочется
прожить всю жизнь. Мы и живем.

24. Нейромант
Уильям Гибсон

Один из изобретателей стиля киберпанк, популярный американский
фантаст создал сумрачный, жестокий и великолепный мир будущего,
опутанный сетями мегакорпораций, залитый неоновым светом и утопающий
в бесконечном одиночестве. Самая романтическая книга наших
хромированных дней о скитаниях вечных.

25. Над пропастью во ржи +
Джером Дейвид Сэлинджер

История взросления юного эгоиста, максималиста и идеалиста Холдена
Колфилда на многие лета останется самой известной и самой
поучительной книгой о молодых. Именно такие мы все и есть:
обидчивые, недобрые, запутавшиеся, дикие и бесконечно прекрасные,
потому что искренние, наивные и ранимые.

26. Пока подружка в коме
Дуглас Коупленд

Автор популярной книжки “Поколение Х”, как известно, посчитал нас
всех. Однако Коупленд – не только и не столько социальный писатель,
он прежде всего гениальный лирик с налетом чистого безумия. “Когда
подружка в коме” – полуфантастическая драма о любви и дружбе, полная
тонких, ярчайших наблюдений. Именно после “Подружки…” кажется, будто
Коупленд – вообще единственный на свете писатель, которые любит нас
всерьез.

27. Ловушка для золушки
Себастьян Жапризо

Легкий замечательный детектив о юных французских дьяволицах, любящих
белые наряды и открытые автомобили. Одно из самых великолепных
произведений о поразительной девичьей вредности, подлости, и
гадости, написанное с бесконечным восхищением.

danikus :

Обычный класс в 2005 году - 15 мальчиков, 13 девочек.
Обычный класс в 2011 году - 3 фотографа, 4 репера, 2 диджея, 2 дизайнера, 1 музыкант, 4 гоу-гоу.

666-:

inthehead:

я хочу чтоб ты курила
оставляя на мне дым
я не держусь за перила
когда падаю один

еще один бросок в неизвестность
я просыпаюсь среди пустых тел
я просыпаюсь в окружение лестниц
засыпая в окружение перил и стен
как водопад что однажды закончится
я вижу лица они скользят за глаза
замирая где-то в районе переносицы
ведь им нечем мне сказать
и тут я ослеп увидя твой взгляд
если ты и есть она и значит я не один
я готов убиваться стократ
принимая внутрь тебя и дым

666- :

Сунул Грека руку в реку, рак ЕМУ АККУРАТНО КЛЕШНЮ ПОДАЛ ПОЗДОРОВАЛСЯ ВЕЖЛИВО ПРО ЗДОРОВЬЕ СПРОСИЛ ПРО ДЕТИШЕК ЗАХОДИТЕ НА ЧАЙ УВАЖАЕМЫЙ

juliettk :

(via chifir )