Я все слизывала, и слизывала масло с его члена.
— Вот это кайф, пупсик ты мой, — стонал Колька.
Я взяла с тарелки еще один бутерброд, который сделала нам на завтрак, и стала размазывать масло по члену Кольки. Потом, я обмазала сливочным маслом его яйца, просунула свою голову между его ног, и коснулась кончиком языка, его яиц. Я ласкала его язычком, пока он мастурбировал.
— Крошка, возьми в ротик, — попросил Колька.
Я вылезла из-под него, и улыбнулась.
— А что мне за это будет? — спросила я.
Колька нахмурился, и, подумав немного, сказал:
— Папочка кончит в тебя. А через девять месяцев, ты отблагодаришь папочку.
— Хм, это любопытное предложение. Но, я не поняла, в чем мой интерес?
Я уже знала, что подобные разговоры, заводят Кольку. Об этом мне как-то поведала Катька, после двух бутылок пива.
— Ну, а чего б тебе хотелось? — спросил Колька.
Я похотливо улыбнулась. Катька рассказала мне, что её муж любит этаких непреступных недотрог, которые, впрочем, очень скоро ломаются, и отдаются ему.
— Ну, знаешь, — сказала я. — Я, конечно, люблю доставлять удовольствие, но иногда, я еще и люблю получать удовольствие.
— А что для тебя удовольствие?
— Ну, тебе ведь понравилось, когда я тебе лизала? — спросила я.
— О, ну еще бы! Так как ты, мне еще никто не лизал.
— А как же Катька, — спросила я. — Неужели она не делала ничего подобного?
Колька замялся, было видно, что он растерялся. Значит, Катька подобного не делала, и лишь со мной он познал это наслаждение. В коридоре вновь зазвонил телефон. Ну, вот, помяни черта. Наверняка опять Катька звонит. Я пообещала Кольке, что скоро вернусь, и вышла в коридор. Взглянув на определитель, поняла, звонила опять Катька.
Я сняла трубку.
— Алло!
— Алло, — ответила Катька на том конце. — Привет, Анка, извращенная ты лесбиянка. Как там мой жеребец поживает? Он тебе уже засадил, или как?
— А с каких это пор, я стала для тебя лесбиянкой? — удивилась я.
— О, ну помнишь, в школе, на выпускной, мы с тобой…
— Ладно, ты что-то хотела? — прервала я Катьку.
Вообще в школе ничего такого не было. Просто на выпускном балу, мы немного перебрали спиртного, зашли в туалет, и пососали пальцы друг у друга. Вот и все. И чего это Катька об этом вспомнила?
— Да я ж и звоню, чтоб узнать, как там у вас?
— Знаешь подруга, если через каждые пять минут нас отвлекать, в ближайшие десять лет не видать тебе детей. Ладно, — примирительно сказала я. — Как там мои поживают?
— Все окей, — сказала Катька. — Ладно, Анька, буду бежать. Еще созвонимся. Пусть там Колька, засадит тебе поглубже.
Она повесила трубку. Я оглянулась, и от неожиданности вздрогнула.
Передо мной стоял Колька, а я даже не заметила, как он подошел.
— Ты меня напугал, — сказала я.
— Ань, я должен тебе кое в чем признаться, — сказал он. — Я тут слышал, что ты говорила Катьке… В общем, это не случайность, что она не может залететь от меня… Я тайно даю ей противозачаточные.
Я была в шоке. Если они с Катькой могут иметь детей, на фиг, скажите, пожалуйста, я тут напрягаюсь? Ведь суть нашего обмена, была в моем оплодотворении. Я сдаю в аренду Сашку с Ликой, Катьке. А она мне своего мужа, который заляпает по-быстрому мне малого, для которого я буду суррогатной матерью.
А теперь выходит что, он просто давал ей противозачаточные.
— Как, черт возьми, это понимать? — спросила я. — Ты меня тут дерешь, потому что, якобы, Катька не может залететь. А теперь выясняется, что ты не хочешь, чтоб она залетела. И что это значит?
— Ань, я все объясню тебе. Ты только не сердись!
— Ты, уж постарайся. А я сама решу, как мне себя вести.
— Понимаешь, моя жена, она не возбуждает меня. Вообще. Я имитирую оргазм. Я не хочу заводить настоящую семью с женщиной, которую не люблю.
— Тогда, какого черта, ты на ней женился?
— Ну… тогда она была довольно состоятельной бабенкой.
Понятно, значит Колька очередной альфонс. И почему мне не везет с мужиками? Может Катька права, и мне следует стать лесбиянкой?
— Ты не расскажешь Катьке? — спросил Колька.
Конечно, она моя подруга. И по сути дела, я должна была б её просветить, что с Колькой, дети ей не светят. Но, должна признать, мне давно не было так хорошо, как за это время обмена. Я дважды была замужем. Оба раза неудачно. Лишь пару утешений оставалось со мной, после того, как мои мужья, меня бросили. Сашка, и Лика.
— Нет, блин, я тебя не сдам, — сказала я, и указательным пальцем правой руки, стукнула Кольку по члену.
— Продолжим? — спросила я, и сама удивилась.
До этого инициативу проявлял только Колька.
— А как же, — с восторгом согласился Коля. — Ты хотела мне как раз рассказать, что тебя заводит?
— Это, лучше показать.
Я сняла с себя юбку, затем трусики. Трусики я бросила Кольке в лицо, это была моя маленькая месть, за обман моей подруги. Он встал на колени, и, не поднимая с пола трусиков, как пес, стал их с жадностью нюхать. Я села возле него, и приблизила его голову к своей груди.
— Ласкай, — приказала я.
Он стал слюнявить языком мои набухшие соски. Но, в конце концов, он хотел узнать, что мне доставляет удовольствие, или нет? А удовольствие я получаю от доминирования. Я всегда и во всем хочу быть первая, и сверху. Иногда и то, и другое, одновременно.
— Ласкай! Ласкай, не останавливайся!
Делать остановки Коля и не думал. Его язык работал вокруг моих набухших сосков. Не смотря на то, что Колька только что признался мне в своем предательстве, мне было хорошо. Возможно, это было связанно с его признанием. Он хотел меня больше чем Катьку. А значит, я опять оказалась первой. Я отстранилась от лижущего меня Кольки, повернулась к нему спиной, и встала на четвереньки, так, что мой зад, практически уперся ему в нос.
— Полижи, — сказала я. — Я хочу почувствовать твой язык в своей жопе.
Некоторое время, Колька просто сидел на полу, не зная, что ему делать.
— Ну, же. Лижи, пес. Доставь мне удовольствие. И я позволю тебе войти в меня.
Коля приблизил лицо к моей заднице, и просунул туда язык. Высунул. Затем, опять засунул. И опять высунул.
— Это ж тебе не член! — возмущенно сказала я. — Лижи, а не тычь!
Он повиновался. Хотя выбора у него не было. Он засунул язык мне в попу, и стал лизать. Вверх-вниз. Вверх-вниз, двигался его язычок. Затем, он просунул руку мне между ног, пытаясь, дотянутся до моих грудей. Я чуть отстранилась вперед, чтоб у него ничего не вышло.
— Не, — строго сказала я. — Сначала, лизать.
И я вновь ощутила его язычок в своей заднице. На этот раз, он засовывал его глубже, до упора. Мне, почему-то стало щекотно, и я засмеялась.
— Вот, так, — сказала я. — Давай, еще чуть-чуть. Еще немножко…
Колька едва не довел меня до оргазма, своим язычком. Но, тут я вспомнила, что обещала ему войти в меня.
— Ладно, хватит, — сказала я.
Я чувствовала, что вот-вот кончу. Чтоб как-то оттянуть этот процесс, я развернулась, и что было сил, залепила Кольке звонкую пощечину.
— Ты что, сдурела, дурра? — ошарашено спросил он, держась за покрасневшую щеку.
Пощечина помогла. Оргазм отступил. Но, пришла достойная замена ему. Мне вдруг стало так весело, как не было еще никогда. Я начала смеяться как ненормальная.
— Бля, да ты и правда, сдурела.
А я продолжала ржать с него, с себя, да и вообще, с этой ситуации.
— Ладно, теперь… можешь в… попу меня, — сквозь смех выдавила я.
Он вошел в меня грубо, и я поняла, это его месть за пощечину. Второй его вход, был еще грубей. Но, скоро он перестал злиться, и имел меня более в ласковой форме. Колька не мог долго злиться. Он недолго меня пялил. Оргазм наступил достаточно быстро. Мы кончили почти одновременно. Колька кончил прямо в меня.
Далее, у нас был обычный день, как и у всех. Магазины, покупки, и прочее. Вечером, перед сном, мы вновь трахались. Но, уже без извращений. Обычный секс под одеялом. Он аккуратно засовывал мне свой член, а я стонала в такт его входам. И вновь его сперма оказалась во мне. После секса, мы довольно быстро уснули. В 10:40 утра, следующего дня, мне вернули Сашку и Лику, а я соответственно, вернула Колю подруге.
Я так и не рассказала Катьке, о том, что Колька тайно давал ей противозачаточные. Да и не было в этом смысла. Я так и не забеременела. А значит, дело было в самом Кольке, а не в противозачаточных, и уж точно не во мне.

#истории #история #рассказы #рассказ #семья #эротика #секс

4
Мечта Утёнка о подпольной империи Боёв младенцев медленно начиналась, но набирала обороты с каждым главным событием. Это было рискованно. Очень рискованно. Утёнок был не из тех, кто легко доверял людям. У него были правила для тех, кто узнал о Боях младенцев и хотел получить место в качестве зрителя. Вроде как когда дилер просит нового клиента принять дозу, прежде чем он обменяет наркотики на деньги.
Дом, который Утёнок унаследовал от своих родителей, был огромным, расположенным на пяти акрах, что Утёнок любил называть настоящим ранчо, хотя он никогда не видел настоящего ранчо. Это давало ему конфиденциальность. Сам дом был более четырёх тысяч квадратных футов. Три этажа. Шесть спален и восемь ванных комнат. У большинства спален была ванная комната, как и у отдельных главных люксов, однако две спальни делили ванную комнату Джека и Джилл. Эти две спальни стали детскими.
По обеим сторонам дома шли лестницы, обе вели на второй этаж. Только одна лестничная клетка вела к главной спальне наверху, состоящей из всего третьего уровня. Утёнку всегда нравилось, что его родители построили такой дом. Они были невероятно богаты. Мало того, что они работали до смерти на местные технологические компании, они были ранними инвесторами в Qualcomm и Google. Теперь всё, что принадлежало им, принадлежало Фрэнсису Винчестеру, более известному как Утёнок. Ему не пришлось работать ни дня в своей жизни, но его страсть к детским дракам была тем, ради чего он просыпался каждый день, даже если работал себе в убыток, чего он точно не делал. Деньги его родителей были вложены с умом. Он оставил их финансиста Чарльза Даннвуда своим бухгалтером. На тот момент, учитывая долгосрочные инвестиции от крупных выплат Google и Qualcomm, а также множество акций, которыми контролировал Даннвуд, Утёнку не о чем было беспокоиться.
Но вместо того, чтобы жить беззаботной жизнью излишеств, он создал что-то вроде расцветающей империи, которая, если об этом узнают власти, отправит его в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, где он, скорее всего, окажется в рабочей позе, прежде чем кто-либо даже подумает изнасиловать его. Осуждённые не любили детоубийц.
Когда Утёнок поднимался по залу чемпионов наверх, он баюкал новорождённого, как гордый отец, улыбаясь его херувиму и воркуя. Стены зала были увешаны фотографиями младенцев после их побед, одни потные и в синяках, другие запёкшиеся от крови поверженных противников. У одного младенца был полностью распухший глаз, маленькое ушко выглядело, как уродливая цветная капуста, рот отвис в беззубом рычании. Каждый раз, когда Утёнок проходил мимо этого портрета, он смотрел на величайшего чемпиона, которого когда-либо видел, и у него перехватывало дыхание. Это был бой, который он никогда не забудет. Подобно наркоману, гоняющемуся за драконом в поисках ещё лучшего кайфа, Утёнок всегда искал другого чемпиона. Он поднял своё новейшее приобретение и улыбнулся мальчику.
«Может быть, это будет тот, кто одолеет Барбареллу».
Убаюкивая младенца в левой руке, Утёнок открыл дверь в детскую номер один. Внутри стояли четыре кроватки вдоль стен и пеленальный столик, придвинутый в угол рядом с дверью шкафа. На данный момент на Утёнка не работала никакая медсестра. Последнюю, Сьюзен Фэрмаунт, пришлось уничтожить. Работа с ней была очень напряжённой. Утёнок думал, что она сможет сохранить его тайну, но она слишком привязалась к детям. Райан нашел её возле байкерского бара в Эль-Кахоне. Она была настоящим крепким орешком, прямолинейной байкерской сукой с характером и настоящей выдержкой. Из тех женщин, которые работали бы над чем-то таким отвратительным, как детские бои, и не дрогнули бы, но в течение шести месяцев что-то в ней изменилось. Байкерский образ был разрушен. Это был просто образ. В глубине души она была любящей женщиной, которая так далеко ушла от излишеств и веселья, что стала чёрствой. Проводя так много времени с младенцами, она пробудила материнский инстинкт, о существовании которого никто не подозревал.
Она особенно сблизилась с ребёнком, которого Райан и Ченс похитили в Санти. Девочку назвали Сторм. Это была первая девочка за долгое время, по крайней мере, первая девочка в первой детской. Что-то в Сторм напомнило Сьюзен о её собственной дочери, которую забрали органы опеки в двухлетнем возрасте, когда Сьюзен была беспомощно зависима от метамфетамина. Она отказалась от метамфетамина после клинической смерти, но никогда не отказывалась от алкоголя или распущенного образа жизни, поэтому так и не вернула ребёнка. Сьюзен думала, что не хочет, чтобы её ребёнок вернулся. Так было до тех пор, пока в её жизни не появилась Сторм.
В ту ночь, когда Сторм готовилась к своему первому бою, Сьюзен плакала и кричала. На самом деле она никогда не видела драк, но понимала, что это такое. Последствий она тоже не видела, только работала в детской. Чемпионы жили во второй детской, по другую сторону туалета Джека и Джилл, а проигравшие так и не вернулись ни в одну из детских.
В ту ночь Сторм не вернулась.
Хуже того, Сьюзен, стремясь узнать, выжила ли маленькая девочка, к которой она так привязалась, стояла у окна, выходившего на задний двор, где была построена арена. Она видела Райана, несущего окровавленного ребёнка, и хотя она видела это раньше, и хотя это повлияло на неё, она всегда могла отвернуться и притвориться, что вещи, которые, как она знала, происходили, вовсе не происходили. На этот раз она знала, кем был ребёнок. Она знала, что это Сторм, и сломалась.
К тому времени, как Утёнок и Ченс вошли, измученные и переполненные адреналином после драк, они обнаружили Сьюзен, спешащую к входной двери с двумя плачущими младенцами на сгибах рук.
— Какого хрена ты делаешь? — спросил Утёнок.
Сьюзен остановилась, всё её тело дрожало, и повернулась лицом к демоническим убийцам младенцев, которым она по глупости доверилась. В этот момент Сьюзен стало очень стыдно, что она каким-то образом оказалась вовлечена во всё это. Она также ощутила укол или сожаление и груз страха, потому что знала, что ей никак не выбраться оттуда. Слишком многое было поставлено на карту. Она слишком много видела, слишком много знала, а люди, у которых нет сердца к жизни младенцев, убьют женщину, не задумываясь.
— Хватайте детей, — сказал Утёнок, глядя Сьюзен в глаза.
Это был ужасающий взгляд, такого Сьюзен никогда не видела от Утёнка. Сумасшедший. Определённо настроенный. Без ума от чего-то, что есть только у очень привилегированных, когда они получили всё, что когда-либо хотели, и наконец увидели, что что-то рушится.
Сьюзен крепко сжала младенцев, но ослабила хватку, поняв, что их жизни ничего не значат для Ченса и Утёнка. Они были не лучше собак. Она могла бы ещё больше сопротивляться, но они бы вырвали младенцев из её рук, а это могло иметь катастрофические последствия.
Ченс взял детей и пошёл наверх.
Утёнок подошёл к Сьюзен, которая в этот момент начала хныкать и умолять сохранить ей жизнь. Типичное «просто отпустите меня, я никому ничего не скажу». Утёнок протянул руку и схватил пучок волос с её затылка. Её руки метнулись вверх, схватив кулак, крепко сжимающий клубок её волос. Он стиснул зубы, его глаза сверкали, когда он смотрел ей в глаза. Глаза маньяка. Прогнивший насквозь привилегированный сумасшедший. Он ударил её лицом о массивную деревянную входную дверь. После первого удара она закричала. Удар! Потом она в ужасе вскрикнула. Удар! Затем она захныкала.
Утёнок несколько раз ударил её лицом об эту дверь, пока она не успокоилась, что потребовало гораздо больше ударов, чем он ожидал. Сьюзен держалась изо всех сил, как будто ей было ради чего жить. Она держалась за будущее, которое никогда не материализуется. Для семьи у неё никогда не будет возможности любить. Как только она обмякла, и он понял, что держит её мёртвым грузом, Утёнок отпустил её. Тело Сьюзен упало на выложенный мозаичной плиткой вход с глухим стуком, эхом отразившимся от окрашенного сводчатого потолка. Её лицо было в крови из-за сломанного носа и осколков черепа, которые разорвали её плоть. Один из её глаз был разорван, вытекала глазная жидкость, которая смешивалась с кровью, быстро скапливающейся под ней.
Утёнок часто думал о той ночи, особенно когда он шёл в детскую. Ему нравилась Сьюзен, но она не оправдала главное условие этой работы. Доверие. Как он мог вообще кому-то доверять? Даже доверять Райану и Ченсу было сомнительно. Они были безумны. Они делали ужасные вещи. У Утёнка были всевозможные улики против них, и он позаботился о том, чтобы они знали об этом факте. Но как бы он нанял ещё одну няню для присмотра за младенцами?
Утёнок наслаждался ощущением, когда Сьюзен врезалась лицом в дверь. Ему нравилась кровь. Это было замечательное представление, и ещё более захватывающее, потому что оно появилось сразу после успешного Боя младенцев. Но Утёнок не был убийцей. Ну, он был, но не серийным убийцей. Он мог получать удовольствие от того, что сделал, но он не собирался становиться Американским психопатом. По крайней мере, не того уровня.
Положив нового мальчика в свободную колыбель, Утёнок задался вопросом, станет ли этот мальчик новым чемпионом? Чемпионы Боёв младенцев держались недолго. Их маленькие развивающиеся тела не могли выдержать столько, прежде чем просто ломались. Это были одни из худших боёв. Утёнок должен был быть более осторожным с тем, с чем могут справиться чемпионы. С другой стороны, когда чемпион проигрывал, всё становилось ужасно захватывающе, и это было главной причиной подобных незаконных и отвратительных действий. Некоторым из его клиентов нравилось наблюдать, как чемпиона уничтожают по-крупному. Чем кровавее, тем лучше.
Ребёнок начал плакать. Утёнок заглянул в кроватку с чем-то вроде улыбки, глубоко задумавшись.
Другие младенцы в комнате тоже спали. Они просыпались один за другим от воя вновь прибывшего. Вскоре вся комната была заполнена плачущими детьми. Всего четыре. Утёнок схватил небольшой диффузор, похожий на духи. Он распылил по одному разу на кроватку каждого младенца, наблюдая, как туман опускается на их маленькие лица. Когда Утёнок вышел из комнаты, он сказал:
— Сладких кошмаров.
Он оросил их сильно разбавленной дозой ЛСД.
5
Мэдисон увидела своего отца и почувствовала сильную волну стыда. Это было в его глазах, в его взгляде, который заставил это чувство снова поднять свою уродливую голову. Ему было стыдно, что его дочь забеременела вне брака. Стыдно, что она выбрала мужчину, который был такой тряпкой, что исчез при одном упоминании о беременности.
Эти глаза, полные стыда. Вечно горящие. Прожигающие дыры в её душе.
— Нужно было принять более правильное решение, Мэдисон, — его глухой голос звенел у неё в голове, как звон какого-то массивного колокола, чтобы напомнить ей о её неудачах, как будто никто не должен ошибаться, особенно его маленькая принцесса. — Мы не сможем заботится об этом ребёнке, Мэдисон.
Холодные глаза смотрели на неё, осуждая. Она никогда не просила об этом. Его слова преследовали её. Это было так, как если бы её отец никогда не предполагал, что его «маленькая принцесса» однажды придёт к ним с новостями о беременности до того, как у неё будет кольцо на пальце, как если бы это было всё и конец всей её грёбаной жизни.
— Ты выбрала настоящего победителя, Мэдисон.
Его глаза впивались в неё, как пылающие драгоценные камни.
Мэдисон проснулась, но чувствовала, что всё ещё спит. Её глаза отказывались открываться должным образом, и её мозг чувствовал себя так, как будто он был погружен в липкую ириску. Поначалу казалось, что она спала в одном из тех сверхтяжёлых снов, которые случались с ней, когда она была маленькой девочкой, из-за которых на её глазах образовывалась тяжесть, настолько сильная, что она едва могла их открыть, но она не спала. Она спала нормально уже много лет, и она была уже не маленькой девочкой. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы её разум пришёл в себя, а затем Мэдисон вспомнила, что происходит.
Ей удалось открыть глаза, но всё было размыто. Хотя она понимала, что была похищена и попала в беду, ей было трудно собрать воедино все детали.
Паника поднялась внутри, но не было никакого способа выпустить волну. Плохие флюиды взбудоражились и поглотились её безумным разумом, почти как галлюцинации. Мысли Мэдисон переплелись одна с другой. Она видела глаза отца, как причудливые указатели, ни к чему не ведущие. Она видела вспышки света. Вспышки разговора, голоса, которые она не могла определить.
А потом она увидела парковку Walmart.
Она видела, как Хантера забрали у неё.
Слёзы текли из глаз Мэдисон, катясь по её лицу и телу. Тут она поняла, что топлес. Она открыла глаза, но её зрение оставалось липким и размытым.
В комнате пахло затхлостью, как будто там давно никого не было. Что-то вроде рубашки, которая год лежала на дне ящика и издавала этот странный запах, не то чтобы плохой, но и не хороший. Это напомнило ей гостевую спальню в доме её бабушки и дедушки, в которой она спала, когда её родители уезжали в путешествие одни. Она почему-то всегда боялась бабушкиного дома. А комната, в которой она должна была спать, застряла во времени, нетронутая с шестидесятых годов, с ворсистым ковром, мебелью середины века, фотографиями Иисуса и Элвиса в рамках (как будто они были одним и тем же, во что её бабушка вполне верила), и этот чёртов заплесневелый старый запах, лишь изредка сменяющийся характерным запахом нафталина.
Так много странных видений и воспоминаний преследовали Мэдисон, пока она лежала там. Наконец её глаза немного привыкли к темноте. Она старалась двигать конечностями, но была настолько накачана наркотиками, что даже базовые двигательные навыки были затруднены.
Мэдисон мало экспериментировала с наркотиками. Она тусовалась в колледже, но в основном пила. Она видела, как сумасшедшие люди садятся на таблетки, и не хотела в этом участвовать. Алкоголя ей было достаточно, и после нескольких лет вечеринок ей и это тоже надоело. В эти дни она, возможно, выпивала бокал вина или иногда пива, но это было пределом её пьянства.
Когда Мэдисон начала обводить взглядом очертания той небольшой мебели, что была в комнате, в поисках окна (если оно и было, оно было закрыто затемняющими жалюзи, учитывая, как темно было в комнате), дверь открылась, и внутрь ворвались двое мужчин, один из них держал ребёнка.
Даже сквозь дымку от наркотиков Мэдисон могла сказать, что это был не Хантер.
Один из парней, Ченс, тот самый с бородой, которую она смутно помнила по автостоянке Walmart, включил свет. Освещение заставило Мэдисон крепко зажмуриться, когда вспышка света, казалось, выстрелила прямо в её мозг, как раскалённые докрасна кочерги. Другой мужчина двинулся вперёд с ребёнком на руках. На нём была улыбка, как будто он наслаждался каждой минутой своей жизни в качестве няни.
— Ребёнка нужно покормить, — сказал Райан, подходя ближе к Мэдисон.
— Она движется, — сказал Ченс. Он смотрел из дверного проёма с тревогой в глазах. — Нам нужно дать ей ещё одну дозу?
Райан наклонил голову, глядя на Мэдисон на матрасе, куда её положили несколько часов назад. Райан покачал головой.
— Я так не думаю. Мы не хотим сделать ей передозировку. Но будь готов на случай, если она придёт в себя и начнёт что-то делать, — Райан усмехнулся. — Мне всё равно нравятся дерзкие.
Когда Райан положил ребёнка на матрас рядом с Мэдисон, прижав ртом к одной из её грудей, Ченс спросил:
— Как долго, по твоему мнению, младенцы могут сосать грудь после смерти матери?
Райан напрягся. Наклонил голову, чтобы посмотреть через плечо.
— Что за тупой вопрос? — затем он прищурил глаза, обдумывая его. — Я имею в виду, я думаю, пока у неё не кончится молоко. Я полагаю. Не похоже, что она будет вырабатывать его или что-то в этом роде, если она, блять, мертва.
Ребёнок зачмокал.
Райан улыбнулся.
— Видишь. Я знал, что это хорошая идея. Эта плакала и пищала несколько дней, почти не ела смесь, которую мы ей давали. Клянусь богом, Ченс, прошлой ночью я чуть не задушил её маленькую головку. Когда Утёнок собирается найти другую няню? Я устал от этого дерьма.
Ченс встал, почесал затылок.
— Я не знаю. После последней, я думаю, ему нужно найти подходящую кандидатуру.
— Лучше бы он сделал это поскорее. Мне чертовски уже надоело это дерьмо. Я не против пойти и украсть детей, но забота о них — это дерьмо для цыпочек.
Разговор просочился в уши Мэдисон. Она не могла толком чувствовать кормление ребёнка, но чувствовала давление. Вроде как под новокаином в кабинете стоматолога. Они не были похожи на головорезов из какого-то телешоу или фильма. Их голоса были как у среднего студента колледжа. Несколько молоды и энергичны, хорошо говорят, по большей части. Они звучали как яппи или спортсмены.
Не совсем понимая, что происходит и что они приготовили для неё, Мэдисон хранила молчание. Она несколько раз пыталась открыть глаза, но наркотики всё ещё владели её телом, ограничивая её движения, что могло быть и хорошо. Они говорили о том, чтобы накачать её ещё, если потребуется. И Мэдисон, конечно же, не нуждалась в этом.
Лёжа там со странным ощущением посасывания маленькой девочки (чей ребёнок у моей груди?), вцепившейся в её сосок, Мэдисон боялась, что мужчины, чьи голоса доносились до её ушей, затем изнасилуют её. Или, может быть, им была противна кормилица младенцев и они отвернутся от её материнского тела. Она на это надеялась. Но более этого, она боялась того, что происходит с Хантером. Что они с ним сделали? Желание закричать на этих мужчин, спросить, где её ребёнок, усилилось, но всё, что она могла сделать, это стонать и шевелиться.
— Я думаю, она приходит в себя, — сказал Ченс, размахивая шприцем.
— Успокойся, бро. Ты не можешь продолжать пичкать её этим дерьмом. Слишком много убьёт её.
Ченс поморщился, сквозь кусты его бороды проглядывала ухмылка.
— Слишком много моей задницы.
Мэдисон решила лежать там, пока мужчины не уйдут. Если ещё одна доза не убьёт её, она, безусловно, превратит её в ещё бóльший овощ, каким она уже себя чувствовала.
6
Поместив девочку (она была переименована в Афину, в честь греческой богини войны) обратно в детскую и опрыскав её аэрозолем, наполненным ЛСД, Райан вышел наружу, незаметно для остальных проскользнув в домик у бассейна. Это была арена, в большом крытом бассейне, только из бассейна слили воду и поставили освещение. Там и проходили бои.
Старый домик у бассейна был раздевалкой, когда родители Утёнка были живы, но с тех пор про него забыли. Райан сказал Утёнку заказать морозильник для отходов после успешного боя. План Райана состоял в том, чтобы заморозить мёртвых младенцев, неудачников, и когда их будет достаточно, чтобы окупить хлопоты, он поместит их в ящик со льдом и навестит друга Райана, который работал в похоронном бюро. Этот друг был в долгу перед Райаном. Всё, о чём просил Райан, это время от времени пользоваться мусоросжигателем, не задавая вопросов. Это была его версия по «Возвращению живых мертвецов», и парень был достаточно хладнокровен, чтобы думать головой и не задавать вопросов. Когда Райан заходил, он всегда шутил, что у него очередная партия бешеных ласок.
Но Райан уже давно не посещал этого конкретного друга.
Райан открыл дверь. Запах домика у бассейна ударил его прямо в лицо. Этот запах был наиболее отвратительным, но он наслаждался им, и он не совсем понимал, почему. Он быстро закрыл дверь, опасаясь, что запах вырвется наружу и приманит кого-нибудь к себе. Утёнок ничего не замечал, редко даже прогуливаясь по задней стороне арены, но Райан чуял запах домика у бассейна через задний двор. Просто дуновение. Домик у бассейна примыкал к лесистой общественной земле. Когда кто-нибудь упоминал про запах, Райан немедленно обвинял высохшее русло ручья. Он утверждал, что именно здесь кормятся койоты, оставляя остатки своей еды гнить.
Оказавшись внутри домика у бассейна, Райан посмотрел на своё искусство. Он поступил в колледж как раз, чтобы изучать искусство. Его родители заплатили за него, отдав достаточно, чтобы бездарный человек поступил в одну из лучших художественных школ страны. Райан занимался всякой ерундой, связанной с университетским братством альфа-каппа-дельта, но он не только был дерьмовым художником, но и не ладил со своими братьями по братству, особенно со старичками. Райан знал, что дедовщина — это обряд посвящения, но он ненавидел, когда над ним издевались и заставляли чувствовать себя униженным. Однажды ночью всех первокурсников посадили в комнату и завязали глаза. Райану не нравилось, как всё складывалось. Затем среди первокурсников устроили своего рода соревнование в еде. Пробовать еду и догадываться, что это было. Правильная догадка и повязка снималась. Конечно, еда была совсем не едой. Один брат из братства засунул палец себе в задницу и вставил в рот первокурснику. Другой нашёл старый окурок, который пролежал снаружи чёрт знает сколько времени. Одного первокурсника заставили выпить чашку мокротной слюны. Другой получил ложку кошачьего корма.
Райан оказался с членом Дерека Портера во рту. Он подумал, что это колбаса, но потом смех выдал его. Дерек был одним из главных нарушителей в братстве. Настоящий мудак, получавший удовольствие от того, что заставлял первокурсников страдать, словно искупая жестокую жизнь, доставшуюся ему по наследству от его старика. Дерек сказал что-то вроде: «Дай мне его, папочка», и Райан понял, что он сосёт член. Его гордость взяла верх над ним. Он укусил этот член, как собака на свалке. Дерек отпрыгнул, но ущерб был нанесён. Были следы от зубов и кровь.
Они избили Райана. Дереку пришлось наложить швы на стержень. Избиение было не таким уж сильным. Лучше, чем швы на члене.
Вскоре после этого Райан бросил учёбу. Его художественные способности были в лучшем случае жалкими. Другие ученики в его классе болтали всякую чушь за его спиной. Как только стало известно, что его родители подкупили школу, чтобы зачислить его, они разозлились.
Райан фантазировал о создании произведений искусства из крови своих врагов. В его воображении он был Пикассо, рисующим абстрактные картины красным цветом, используя кусочки плоти и верёвки кишок, чтобы придать произведениям искусства объёмность. Или, может быть, он мог бы создать одно из тех простых, но эффективных произведений, которыми был известен Андреас Серрано. Грубо извлеченный пенис Дерека, прибитый к старому куску фанеры, торчащие пучки вьющихся лобковых волос, с засохшей на них кровью. Может быть, он нарисует вокруг него цифры с 12 по 11 и назовёт его «Петушок на стене».
Когда Райан вернулся в Сан-Диего, он был другим человеком. Его художественный вкус испортился и совершенно извратился. Он знал, что разочаровал своих родителей, и ему было всё равно. Им было слишком сложно продолжать спорить с ним о его будущем, поэтому в конце концов они уступили и позволили ему жить в гостевом доме, хотя бóльшую часть времени он проводил у Утёнка.
Когда Райану становилось грустно, он подходил к бассейну и смотрел на свои работы. Гениальность не всегда оценивалась сразу, а иногда и при жизни творца. Многие гениальные художники умерли в нищете. Райан не умрёт в бедности, учитывая, что он вырос из денег, но вполне вероятно, что он умрёт до того, как его гений будет признан.
Закрыв глаза, Райан вздрогнул. Иногда у него возникало ощущение дежавю, которое накатывало на него лавиной эмоций, и в этот момент он видел вещи такими, какие они есть на самом деле. В этот момент, в эту долю секунды он пожалел себя, как будто его совесть застряла где-то в его разуме, постукивая по складкам его мозга, требуя внимания. Всего лишь проблеск здравого смысла, ублюдочное воспоминание о добре и зле.
Райан вышел из домика у бассейна, чтобы собраться. Позже будет бой, и он должен был быть готов.
Если всё пойдёт так, как он надеялся, сегодня ночью он будет творить.

#история #истории #рассказы #рассказ #дети

мне нужно адекватность успокоиться прийти в себя, больше открываться людям, миру, гаданиям. быть лучше и лучше.) ) … ;) . .) ) . сейчас война и я хочу денег денежек.
мне нужно часто быть одной
я устаю не от того что я вредна и все такое а прост…

все тот же психозик

я скоро все о тебе для тебя и тебе. и это не на пока что. я знаю ты любишь меня Любил
в общем слушай тут такое целая история)) ) )
нельзя так любить мне или можно ??
я скоро умру от осознания что тебя нет рядом. знаешь почему я с тобоц 23 на семь, а нужно 24, 25
в 26 году мне 29
и это год лошади