Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

пропадают чувства:
Мы меняем города, страны, друзей, мобильные телефоны.. Кредитки, взгляды, религии, ощущение защищенности на ощущение новизны, надежные машины на спортивные - на них кажется, что быстрее уезжаешь от грядущих проблем. Покупая куртки к зиме, мы думаем, что они нас будут греть. Покупая шубы - что будет греть жизнь какой-то не спасенной Гринписом зверушки. Строим дома собственные, большие, дорогие, красивые, для имитации семьи в нем. Что бы было что сказать подруге из другого города, мол, "вот тут собираются все родственники наши, семейный, мать его, очаг ". А на деле, все приходят и молчат не зная кто первым решится закричать о том, как ненавистна вся эта показуха. Одежды все больше и больше ведь мы желаем выделиться. Показать всем, что даже те туфли, невъебенно кривые и жмущие, но за 700$, могут унести в мир небожителей, которые же их делают и продают, только сами не носят. Ясно с чего.
Это я все о том, что я не хочу такой стать. Стать как мои родители, знакомые, их друзья и друзья незнакомых мне "знакомых". Но я на 70% в пути к этому. И общество выращивает в каждом индивидуума, пытаясь внушить, что дорогущая тачка и дети в частной школе это круто и к этому надо стремиться. А на деле, так все как из инкубатора. Словно Господь Бог сказал им - будьте собой, дети мои, а они взяли и выбрали первого из толпы, начав усердно ему подрожать.
Говорят, все из-за того грязного времени в нашей стране, когда люди, вылупившиеся из социализма, не могли найти себе вождя и создали кумира. Сказав - "теперь все свободны! Формируйте свои приоритеты! Давление пало!". А они взяли, и стали подрожать тому, кто вызвался на трибуну и сказал это.
Ребята, Граждане нашего любимого мира, перестаньте обвинять во всем власти. Если бы вы не позволяли иметь себя тем кто "сверху", то вас бы не имели, поверьте.
Может я и вспомню эти слова, когда-небудь, когда поменяю город, страну, друзей и мобильный телефон. А так же кредитки, взгляды и религию. А может и не вспомню, может шубу надену и спортивную тачку куплю. Только зверушку и времени жалко.
28/08/2012

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

все бы хорошо, пускай, одевайтесь, красьтесь, читайте умные книги, заводите пафосные блоги, отфильтровывайте себе "сугубо друзей", НО, умоляю вас, прикратите осуждать!

я не зря, писала несколько обзацев в оценку этого типажа людей.. и я, признаться, уже скоро буду вопить от того сколько этих идеальных идеалов выливают грязи на массу людей, которые, по их мнению, "недогнали стиля". насколько жалки вы становитесь, когда заводите разговор типа "а вон, посмотри, че за отстой, как так можно, бл*ть?". на эту тему есть замечательная цитата - унижая другого, вроде, возвышаешься ты сам. именно "вроде". так вот, дорогие, я сама столь эгоцентрична и обожаю безукоризненно выглядеть, но это я делаю не за счет унижения другого, а делаю за счет возвышения себя лично. каждый предоставлен сам себе, и сам за себя отвечает. и только со стороны видно на какое дерьмо вы похожи когда начинаете диалог типа " ну как так можно, а?" - прежде всего подумайте, что сами становитесь мишенью для других. и, наверное, вы уже поняли, что судей тоже осуждают.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Хидэо Амма, шеф-редактор бюро японской телекомпании NHK

Я решил выучить русский язык в разгар холодной войны. Хорошо помню эпизод, который очень сильно повлиял на отношение японцев к вашей стране: в 1983 году, недалеко от Сахалина, ваши военные сбили гражданский самолет корейских авиалиний. С одной стороны, это было понятно — враждебное отношение к Западу, но с другой — как можно было сбить самолет с мирными людьми? Это казалось верхом жестокости, и никто не мог понять, что они за люди, эти русские. Кто живет за железным занавесом? Я знал о русских лишь то, что у них популярны «аплодисменты, переходящие в овацию». Я даже не мог представить, есть ли у них чувства и эмоции. Чтобы это понять, я и начал учить русский язык, а потом приехал работать в Россию.

Япония — маленькая страна, в которой все строится на системе уступок и взаимопомощи. Но когда я впервые приехал в Россию, то понял, что здесь все строится на принципе превосходства силы. Кто сильнее и кто кого — вот по каким принципам здесь живет общество. У меня даже сложилось впечатление, что когда в России один человек встречает другого, то прежде всего подсознательно он оценивает, сильнее ли его собеседник, круче, чем он сам, или слабее. Впервые я столкнулся с этим еще во Владивостоке, где несколько лет работал корреспондентом. В середине девяностых там были сложности с освещением и отоплением. Я тогда водил машину, и вот, в один день, как раз когда я был за рулем, все светофоры в городе погасли. Мне было совершенно непонятно, как люди будут разбираться в такой ситуации: кто поедет первым, а кому стоять и ждать. Во многом порядок движения определялся водителями: они смотрели друг на друга и решали, кому ехать, а кому — стоять. Кто жестче смотрел, тот и выезжал первым на главную дорогу.

Из того, что я снимал, мне больше всего запомнился захват школы в Беслане. Тогда погибли триста человек, и в тот момент я был на месте. У меня было ощущение, что трагедия прошла сквозь меня, и вынести это невозможно. Я сейчас думаю: «А смог ли я донести до японского зрителя всю боль, ужас и тяжесть происходящего?» Мне кажется, такие вещи для простого человека невыносимы, он их инстинктивно отторгает.

Беслан — маленький город, всего тридцать с лишним тысяч человек. Из них гибнет триста, и все оставшиеся приходят на массовые похороны, а ты должен продолжать снимать. Этих людей убили на моих глазах, но я ничего не мог сделать. Да, журналисту приходится бывать в разных ситуациях — и говорить о смерти, и наблюдать ее. Но рассказывать о смерти трехсот человек — невероятное бремя. А потом делать интервью с теми, кто лишился своих близких. Наверное, им было противно отвечать на мои вопросы, да и мне было неловко лезть к ним. Но у меня такая работа — снимать, освещать и передавать в эфир. Ничего с этим не сделаешь.

С течением времени я понял, что у японцев с русскими много общего: и те, и другие концентрируются в момент чрезвычайных ситуаций и не тратят время на лишние эмоции. Если случается катастрофа, люди собранны и щедры на помощь. Когда в Японии было цунами, в наш российский офис чуть не полгода приносили цветы. На место катастрофы ездил российский отряд МЧС, я разговаривал с одним из спасателей, благодарил его. А он сказал мне: «К сожалению, мы уже никого не смогли спасти». А еще он добавил, что восхищается теми, кто смог выжить после цунами. И я понял, что у русских — теплое сердце. И что русские люди — такие же, как мы.

Мое отношение к русским сильно эволюционировало — от враждебности к пониманию того, что эти люди чувствуют те же эмоции, что и я. Помню, я летел из Владивостока. Аэропорт во Владивостоке чудовищен, настроение у меня ниже среднего, но на борту показывали комедию «Мистер Бин». И все пассажиры хохотали в голос. И тогда меня осенило: «Ба! Русские, оказываются, хохочут вместе со мной, и так же, как и я. Я в первый раз испытал чувство общности с обычными людьми. Потом я купил этот же диск и смотрел его в одиночестве. Но уже не смеялся — не с кем было.

Представьте себе: Москва, час ночи. Я решил пойти в магазин, купить себе ветчины. Продавщица, бабуля с толстыми руками, спросила: «Чего вам?» Я сказал: «Полкило ветчины». Она ответила: «Молодой человек, смотрите». Размахнулась и, не глядя, отрезала кусок. Положила его на весы, и они показали 502 грамма. Я захлопал в ладоши, и она была рада. Простым людям свойственно невероятное мастерство.

Я заметил одну вещь: русские умеют делать только то, что им по-настоящему интересно. А если душа не лежит, то они пальцем о палец не ударят. А еще, как мне кажется, у вас многое зависит от настроения. Если честно, то я ни разу не видел, чтобы хоть какой-то русский механизм работал, как швейцарские часы.

Понятие ясности в России приобретает гротескные формы. Мэр Москвы в ответ на вопрос о том, зачем нужна тротуарная плитка, просто молчит. Я помню, во Владивостоке как-то вышла статья с критикой губернатора. Вечером того же дня правоохранительные органы пришли в газету с обыском. Я понял: это «ясность по-русски».

Если случается авария, японцы прежде всего думают о том, что послужило ее причиной и как это можно устранить. В любой нашей газете вы найдете потом детальное описание сбоя и пути решения проблемы. В России любая неполадка любого масштаба имеет одно объяснение: «По техническим причинам». А если же ты начинаешь выяснять, что это значит, то тебе твердо дают понять — дальше не лезь, не твое дело.

Пару лет назад я летел из Москвы в Киев и обратно. Удивительная вещь: ты проводил в самолете ровно час, а на паспортном контроле в Шереметьеве стоял больше двух часов. Паспортный контроль — это ворота в Россию, и я не могу понять, почему прохождение этих ворот для иностранцев — неприятная многочасовая процедура. И еще одна вещь. Когда я учил русский, то в уроке о прохождении таможни была замечательная фраза: «Паспорт покажите, пожалуйста». Но за двадцать лет мне никто ни разу не сказал на вашем паспортном контроле слово «пожалуйста».

У вас популярны уменьшительные суффиксы, и первое время, обедая в ресторане, я все время вместо слова «счет» говорил «щеточка» или «счетчик». Надо мной смеялись, а я никак не мог понять, в чем дело. Сейчас я понимаю, что у меня было много странных оговорок: например, вместо фразы «нам надо послать факс» я говорил «нам надо посрать факс», поскольку в японском языке нет буквы «л». В вашей стране я всего лишь гость, не хотелось бы кого-нибудь ненароком обидеть.

Иногда я хожу в московские рестораны японской кухни, но я не могу найти там вкуса, связанного с тем местом, где я родился и вырос. Знаете, давным-давно японское телевидение транслировало телемост между русским космонавтом и нашими детьми. Дети спросили: «А когда вы вернетесь на Землю, чего вам захочется съесть?» Космонавт засмущался и ответил: «Борща и черного хлеба». И тогда переводчик сказал: «Это все равно что для японца суп мисо и бобы натто». В отрыве от родины русские хотят еды, к которой привыкли с детства. Им, например, не хватает укропа. А я, пока живу в Москве, иногда мечтаю о настоящем мисо и натто. Хотя в последнее время я научился есть борщ, фасолевый суп, пельмени.

В 2007 году я снимал людей из движения «Наши». Там был один парень, который все время кричал: «Путин! Путин! Медведев! Медведев!» Он еще говорил, что Путин — гарант стабильности и развития экономики. Хорошо бы сейчас найти этого человека, выяснить, как он живет. Он был уверен, что благодаря «Нашим» бодро пойдет по карьерной лестнице.

Недавно мы ездили снимать, как люди из «Наших» выкладывают на Красной площади своими телами поздравление ко дню рождения Путина. И что вы думаете? Ничего не получилось — им не хватило тел для выкладывания. А раньше, я помню, у них была стопроцентная явка, и ради них улицы перекрывали. Почему они не смогли собраться? Почему их не смогли организовать? Четыре года назад члены «Наших» были энергичны, бодры, и можно было подумать: да, вот оно, будущее России. А те, кто недавно пришли в день рождения Путина на Красную площадь, вели себя так, как будто им и сказать нечего.

В 2003 году я делал репортаж про парламентские выборы. Героем материала был дедуля, бывший военный, который всю свою сознательную жизнь голосовал за коммунистов. Меня потрясло, что он был совершенно лишен цинизма, мелькающего у всех русских в тот момент, когда они говорят о политике. Дедуля этот был очень честным, основательным и серьезно рассуждал о том, за какого политика следует голосовать, ходил в штаб КПРФ, все разузнал. В итоге он походил, подумал и тогда, в 2003 году, проголосовал за «Единую Россию». Это был не самый заметный репортаж, но я до сих пор его помню.

В последнее время все наши сюжеты так или иначе крутятся вокруг съезда партии «Единая Россия», заявлений Путина и новой конфигурации власти. И реакция россиян не такая уж однозначная: даже люди из кремлевского окружения не могли предвидеть такого развития событий. Мы снимали на том съезде, и я видел шок на лицах: никто не ждал, что это произойдет, это было как гром среди ясного неба. Сейчас, когда прошло немного времени, я вижу, что Путин и Медведев выступают на всех площадках, стараясь привлечь к себе внимание. Их рейтинг уже не тот, былой популярности нет, но все равно получается, что с 2000 по 2018 год — у вас сплошной Путин с маленьким кусочком Медведева.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Терри Ричардсон родился в Нью-Йорке, в 1965 году, в семье Боба Ричардсона, знаменитого на тот момент фэшн-фотографа, и Нормы Ричардсон (позднее изменившей имя на Энни), бывшей танцовщицы в клубах Bye Bye Birdie и Copacabana.

По признанию Терри, его мать, Энни Ломакс, фотографировала лучше, чем он и его отец, вместе взятые. Однако мать Терри попала в аварию, когда ему было девять лет, и с тех пор прикована к постели.

С детства Тэрри посещал психиатра, подростком он играл в андеграундных панк-рок-группах. Тогда он еще не думал о фотографии. Однако в конце концов гены победили, и Терри решил попробовать себя в качестве фотографа. Особого взаимопонимания у него с отцом не было, так что Терри пошел своим путем и начинал все сам практически с нуля. Сначала он снимал свое окружение, а вскоре стал нарасхват среди титанов гламура.

Его неформальное представление о модной фотографии привелекало множество дизайнеров. Терри снимал провакационные постеры для таких компаний как Gucci, Levi’s, Miu Miu, Eres, Tommy Hilfiger, Club Monaco, Supreme, Hugo Boss, Sisley и многих других. Кроме того его работы попадали на облжки известнейших модных журналов. Ричардсон неоднократно вытавлял свои работы в Японии, Лондоне, Нью-Йорке и Париже.

Звезды мирового масштаба охотно соглашались работать с ним, ведь всегда было интересно насколько провокационная идея возникнет у Терри на этот раз. Моделями для его снимков были Джастин Тимберлейк, Линдсей Лохан, Кейт Мосс, Шэрон Стоун, Джульетта Льюис, Фаррелл, Леонардо Ди Каприо, Маколэй Калкин, Том Форд, Микки Рурк, Эмми Уайнхауз, Сэмюэль Л. Джексон, Марк Джейкобс, Хлоэ Севиньи, Николас Кейдж, Марк Уолберг, Катрин Денёв, Тони Уорд, Ленни Кравиц, Дэннис Хоппер, Карл Лагерфельд, Джессика Альба, Pink, Jay-Z и 50 Cent.

Для съемок рекламных компаний он часто использует "мыльницу". Наряду с фотографами Нан Голдин и Мартин Парр он является одним из наиболее заметных представителей так называемой эстетики "моментального снимка".

На своем сайте www.terryrichardson.com Ричардсон выставляет серии своих экспериментальных фотографий, проекты, в которых исследует (по его собственным словам) сексуальность.

Как и многие популярные сегодня фотографы, Ричардсон стремится "порвать" гламур. Его "грязная" и все же подчас приправленная глянцем эстетика сейчас как никогда в моде. Это не отрицание гламурности. Это просто хулиганство, игра.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

(Так что мы продолжали сидеть и разговаривать. Она сказала: «Ненавижу похороны. Слава богу, что не придется идти на свои. Только я не хочу никаких похорон. Хочу, чтобы мои дети развеяли прах над морем (если они у меня будут). И сегодня бы не пришла, но мисс Коллиер заботилась обо мне, о моем благополучии, она была мне как бабушка, старая строгая бабушка, и столькому меня научила. Научила меня дышать. Это мне очень помогло, и не только в актерстве. Бывает такое время, когда и дышать трудно».)

Мы поговорили о том, как любим Нью-Йорк и не переносим Лос-Анджелес («Хотя я и родилась там, не могу сказать о нем ничего хорошего. Стоит мне закрыть глаза и представить себе Лос-Анджелес, я вижу только одну большую варикозную вену» ;); поговорили об актерах и актерской игре («Все говорят, что я не могу играть. То же самое говорили о Элизабет Тейлор. И неправильно. Она замечательно сыграла в „Месте под солнцем“. Мне никогда не достанется хорошая роль, какой мне действительно хочется. Внешность мешает. Слишком специфическая» ;); еще немного поговорили о Элизабет Тейлор (Мэрилин поинтересовалась, знаю ли я ее, я ответил: да, и она спросила: ну и какая она, какая на самом деле, а я сказал: чем-то похожа на тебя, что у нее на уме, то и на языке, а язычок соленый; и Мэрилин сказала «пошел к черту», сказала «ну а если бы тебя спросили, какая Мэрилин, какая на самом деле, что бы ты ответил» — и я сказал, что должен подумать.)

ТК: Ну, может, уберемся наконец отсюда? Ты обещала мне шампанское, помнишь?

МЭРИЛИН: Помню. Но я без денег.

ТК: Ты всегда опаздываешь и всегда без денег. Случайно не воображаешь ты себя королевой Елизаветой?

МЭРИЛИН: Кем?

ТК: Королевой Елизаветой. Английской королевой.

МЭРИЛИН (нахмурясь): При чем тут эта жаба?

ТК: Королева Елизавета тоже никогда не носит с собой деньги. Ей не позволено. Презренный металл не смеет запачкать августейшую руку. Это у них закон или что-то вроде.

МЭРИЛИН: Хорошо бы, и для меня приняли такой закон.

ТК: Продолжай в том же духе — и примут.

МЭРИЛИН: Э, как же она расплачивается? Ну хотя бы в магазинах?

ТК: Ее фрейлина трусит рядом с сумкой, полной фартингов.

МЭРИЛИН: Знаешь что? Могу поспорить, ей все дают бесплатно. Просто за рекламу.

ТК: Очень может быть. Ничуть не удивлюсь. Поставщики Ее Величества. Собачки корги. Вещички из «Фортнума и Мейсона». Травку. Презервативы.

МЭРИЛИН: На что ей презервативы?

ТК: Не ей, глупая. Этому фитилю, который ходит на два шага сзади. Принцу Филиппу.

МЭРИЛИН: А, ему. Он симпатичный. И, судя по виду, у него должна быть хорошая балда. Я тебе не рассказывала, как Эррол Флинн вытащил член и стал играть им на рояле? Ох, это было сто лет назад, я только начала работать моделью и пришла на их дурацкую вечеринку, и Эррол Флинн там был, ужасно довольный собой, — вынул балду и стал играть им на рояле. Бил по клавишам. Он играл «Ты мое солнце». Ну и ну! Все говорят, что у Милтона Берли самый длинный шланг в Голливуде. Но кому он нужен? Слушай, у тебя совсем нет денег?

ТК: Может, долларов пятьдесят.

МЭРИЛИН: Ну, должно хватить на шампанское.

(На улице никого уже не осталось, кроме безвредных прохожих. Было около двух часов; погожий апрельский день, идеальная погода для прогулки. Мы побрели по Третьей авеню. Зеваки иногда поворачивали голову нам вслед, но не потому, что узнали Мэрилин, а из-за траурного ее наряда; она реагировала на это коротким характерным смешком, соблазнительным, как звон колокольчиков на пикапе мороженщика, и говорила: «Может, мне всегда надо так одеваться. Полная анонимность».

Когда мы подошли к бару П. Дж. Кларка, я сказал: не подкрепиться ли нам тут? Но она отвергла предложение: «Тут полно уродов-рекламщиков. И стерва Дороти Килгаллен вечно сидит здесь и хлещет. Не понимаю, что с этими ирландцами? Они надираются хуже индейцев».

Я счел своим долгом заступиться за Килгаллен, почти приятельницу, и заметил, что она бывает занятной и остроумной. Мэрилин сказала: «Может, и так, но она написала про меня гадость. Все эти суки ненавидят меня. Гедда. Луэлла. Знаю, к этому надо привыкнуть, — но не могу. Всегда обидно. Что я этим перечницам сделала? Единственный, кто прилично со мной обходится, — Сидни Сколски. Но он мужчина. Мужчины нормально ко мне относятся. Как будто я тоже все-таки человек. По крайней мере, не ставят на мне крест».

Мы заглядывали в витрины антикварных лавок; в одной лежал поднос со старыми кольцами, и Мэрилин сказала: «Красивые. Гранат с мелким жемчугом. Я бы носила кольца, но терпеть не могу, когда обращают внимание на мои руки. Они слишком пухлые. У Элизабет Тейлор пухлые руки. Но при таких глазах кто будет замечать ее руки? Я люблю танцевать голой перед зеркалом и смотреть, как прыгают сиськи. С ними всё обстоит нормально. А вот руки — хорошо бы похудее».

Увидев в другой витрине красивые напольные часы, она сказала: «У меня никогда не было дома. Настоящего, с собственной мебелью. Но если снова выйду замуж и заработаю много денег, найму пару грузовиков, поеду по Третьей авеню и буду скупать все глупости подряд. Куплю дюжину стоячих часов, выстрою в одной комнате, и пусть себе тикают все вместе. Вот это будет уют, правда?)

МЭРИЛИН: Смотри! На той стороне!

ТК: Что?

МЭРИЛИН: Видишь вывеску с ладонью? Это, должно быть, гадалка.

ТК: Тебе туда хочется?

МЭРИЛИН: Давай заглянем.

(Заведение было непривлекательное. Через грязное окно мы увидели пустую комнату и тощую волосатую цыганку в парусиновом кресле; под красной потолочной лампой, словно в отблесках адского пламени, она вязала пинетки и не обернулась в нашу сторону. Тем не менее Мэрилин собралась было войти, но потом передумала.)

МЭРИЛИН: Иногда мне хочется узнать, что будет. А потом думаю: лучше не надо. Но две вещи я хотела бы знать. Одна — похудею ли.

ТК: А другая?

МЭРИЛИН: Это секрет.

ТК: Брось. Сегодня у нас не должно быть секретов. Сегодня день скорби, а скорбящие делятся самыми сокровенными мыслями.

МЭРИЛИН: Ладно, это мужчина. И кое-что я хотела бы знать. Но больше ничего не скажу. Секрет.

(А я подумал: это тебе так кажется. Я его из тебя вытяну.)

ТК: Готов угостить тебя шампанским.

(Мы зашли в пестро украшенный китайский ресторан на Второй авеню. Однако бар там был хорошо укомплектован, и мы заказали бутылку «Маммс»; подали ее неохлажденной и без ведерка, так что мы стали пить из высоких стаканов, со льдом.)

МЭРИЛИН: Забавно. Как будто мы на натурной съемке — если тебе они по вкусу. Мне — определенно нет. «Ниагара». Какая дрянь. Тьфу.

ТК: Так послушаем о твоем тайном возлюбленном.

МЭРИЛИН: (Молчание.)

ТК: (Молчание.).

МЭРИЛИН: (Хихикает.).

ТК: (Молчание.)

МЭРИЛИН: Ты знаешь много женщин. Кто из твоих знакомых самая привлекательная?

ТК: Это легко. Барбара Пейли. Вне конкуренции.

МЭРИЛИН (нахмурясь): Это та, что зовут Бейб? Да уж, на младенца она, мне кажется, непохожа. Я видела ее в «Воге» и еще где-то. Какая элегантная. Милая. Когда смотрю на ее фото, чувствую себя халдой.

ТК: Ее это, пожалуй, позабавило бы. Она к тебе ревнует.

МЭРИЛИН: Ко мне ревнует? Ну вот, опять ты надо мной смеешься.

ТК: Ничуть. Ревнует.

МЭРИЛИН: Кого? С какой стати?

ТК: Кто-то из обозревательниц — я думаю, Килгаллен — напечатала анонимную статейку, где говорилось примерно следующее: «По слухам, миссис Димаджио имела свидание с нашим главным телевизионным магнатом, причем обсуждались отнюдь не деловые вопросы». Она статью прочла и поверила.

МЭРИЛИН: Чему поверила?

ТК: Что у ее мужа с тобой роман. У Уильяма С. Пейли. Главный телевизионный магнат. Неравнодушен к блондинкам с формами. К брюнеткам тоже.

МЭРИЛИН: Но это бред. Я его никогда не видела.

ТК: Перестань. Мне ты можешь сказать. Этот твой тайный возлюбленный — Уильям С. Пейли, n’est ce pas?

МЭРИЛИН: Нет! Писатель. Он писатель.

ТК: Да, это правдоподобней. Итак, кое-что уже есть. Твой возлюбленный — писатель. Халтурщик, должно быть, — иначе ты не стыдилась бы назвать его имя.

МЭРИЛИН (с яростью): Что там значит «С»?

ТК: «С»? Какое «С»?

МЭРИЛИН: «С» в Уильяме С. Пейли.

ТК: А-а, это «С». Оно ничего не значит. Он вставил его для вида.

МЭРИЛИН: Инициал — и под ним никакого имени? Ты подумай. Видно, не очень уверен в себе мистер Пейли.

ТК: Да, у него сильный тик. Но вернемся к нашему загадочному писаке.

МЭРИЛИН: Прекрати! Ты не понимаешь. Для меня это очень важно.

ТК: Официант, пожалуйста, еще бутылку «Маммс».

МЭРИЛИН: Хочешь развязать мне язык?

ТК: Да. Вот что. Предлагаю обмен. Я расскажу тебе историю, и, если сочтешь ее интересной, мы обсудим твоего писателя.

МЭРИЛИН (борясь с искушением): О чем твоя история?

ТК: Об Эрроле Флинне.

МЭРИЛИН: (Молчание.)

ТК: (Молчание.)

МЭРИЛИН (ненавидя себя): Ну, давай.

ТК: Помнишь, ты рассказывала мне про Эррола? Как он был доволен своим членом? Могу подтвердить личным свидетельством. Однажды мы провели с ним теплый вечерок. Ты меня понимаешь?

МЭРИЛИН: Ты сейчас все выдумал. Хочешь меня обмануть.

ТК: Честное скаутское. Без дураков. (Молчание, но вижу, что она взяла наживкую. Закуриваю… ;) Мне было тогда восемнадцать лет. Девятнадцать. Во время войны. Зимой сорок третьего года. Кэрол Маркус — а может быть, тогда уже Кэрол Сароян — устроила вечеринку в честь своей лучшей подруги Глории Вандербильт. Устроила ее в квартире матери на Парк-авеню. Большая вечеринка — человек пятьдесят. Около полуночи закатывается Эррол Флинн со своим alter ego, сумасбродным гулякой Фредди Макивоем. Оба сильно нагрузившись. Эррол стал болтать со мной, был весел, мы смешили друг друга, а потом он говорит, что хочет в «Эль Марокко» и не хочу ли я пойти с ним и с его приятелем Макивоем. Я сказал: хорошо, но Макивой не захотел уходить, когда тут столько барышень-дебютанток, так что мы с Эрролом отправились вдвоем. Только не в клуб. Взяли такси и поехали к Грамерси-Парку, где у меня была однокомнатная квартирка. Он пробыл у меня до полудня.

МЭРИЛИН: И как ты это оценишь? По десятибалльной шкале?

ТК: Честно, если бы это был не Эррол Флинн, я бы вряд ли даже запомнил.

МЭРИЛИН: Так себе история. Моей не стоит — далеко не стоит.

ТК: Официант, где наше шампанское? Тут двое умирают от жажды.

МЭРИЛИН: Ничего нового ты мне не сообщил. Я всегда знала, что Эррол ходит галсами. Мой массажист, он мне почти как сестра и был массажистом у Тайрона Пауэра. Так вот, он мне рассказывал про Тайрона с Эрролом. Нет, твоя история слабовата.

ТК: С тобой тяжело торговаться.

МЭРИЛИН: Я слушаю. Расскажи о самом лучшем эпизоде. По этой части.

ТК: Лучшем? Самом памятном? Может быть, ты сперва ответишь на вопрос?

МЭРИЛИН: И это со мной тяжело торговаться! Ха! (Выпив шампанское.) С Джо было неплохо. Битой владеет. Если бы всё определялось этим, мы и сейчас были бы женаты. Я и сейчас его люблю. Он настоящий.

ТК: Мужья не в счет. В нашей сделке.

МЭРИЛИН (грызет ноготь, всерьез задумавшись): Я познакомилась с мужчиной, он в каком-то родстве с Гэри Купером. Биржевой маклер. Внешне ничего особенного — шестьдесят пять лет и в толстых очках. Толстые, как медузы. Не могу объяснить, что это было, но…

ТК: Можешь не продолжать. Я наслышан о нем. От других женщин. Старый боец, саблю в ножны не прячет. Его зовут Пол Шилдс. Он отчим Роки Купера. Должно быть, что-то выдающееся.

МЭРИЛИН: Так и есть. Ладно, умник. Твоя очередь.

ТК: И думать забудь. Ничего я тебе не расскажу. Потому что знаю, кто твой безымянный герой. Артур Миллер. (Она опустила темные очки. О, если бы взгляд мог убивать!..). Я сразу догадался, как только ты сказала, что он писатель.

МЭРИЛИН (запинаясь): Но как? Ведь никто… То есть почти никто…

ТК: Да еще три, если не четыре года назад Ирвинг Дратман…

МЭРИЛИН: Ирвинг кто?

ТК: Дратман. Работает в «Геральд трибьюн». Он сказал мне, что ты крутишь с Артуром Миллером. Втюрилась в него. Я, как джентльмен, не смел тебя спрашивать.

МЭРИЛИН: Джентльмен! Гаденыш ты. (Опять запинаясь, но темные очки на месте.) Ты не понимаешь. Это было давно. И кончилось. А теперь другое. Всё заново, и я…

ТК: Только не забудь позвать меня на свадьбу.

МЭРИЛИН: Если разболтаешь, я тебя убью. Тебя прикончат. Я знаю людей, которые с удовольствием окажут мне эту услугу.

ТК: Ни минуты не сомневаюсь.

(Официант наконец вернулся со второй бутылкой.)

МЭРИЛИН: Скажи, чтобы забрал обратно. Я не хочу. Хочу уйти отсюда к чертовой матери.

ТК: Извини, если я тебя расстроил.

МЭРИЛИН: Я не расстроилась.

(Но это была неправда. Пока я расплачивался, она ушла попудрить нос, и я пожалел, что со мной нет книги: ее визиты в дамскую комнату длились иногда дольше, чем беременности слонихи. Текли минуты, и от нечего делать я размышлял, что она там заглатывает — седативы или психостимуляторы. Наверняка седативы. На стойке лежала газета, я ее взял; оказалась китайской. Через двадцать минут я пошел выяснять. Может, приняла смертельную дозу или взрезала вены. Нашел дамскую комнату и постучал в дверь. Мэрилин сказала: «Входите». Она стояла перед тускло освещенным зеркалом. Я спросил: «Что ты делаешь?» Она сказала: «Смотрю на Нее». На самом деле она красила губы ярко-красной помадой. Она уже успела снять с головы мрачный платок и расчесать блестящие, легкие, как пух, волосы.)

МЭРИЛИН: Надеюсь, у тебя остались деньги?

ТК: Смотря для чего. На жемчуг не хватит, если ты ждала такой компенсации.

МЭРИЛИН (посмеиваясь — снова в хорошем настроении. Я решил больше не поминать Артура Миллера): Нет. Только на хорошую поездку в такси.

ТК: Куда мы едем — в Голливуд?

МЭРИЛИН: Да нет. В одно мое любимое место. Узнаешь, когда приедем.

(Долго мне гадать не пришлось: мы остановили такси, и, услышав, как она попросила шофера отвезти нас к пирсу на Саут-стрит, подумал: не оттуда ли ходит паром на Стейтен-Айленд? А следующим моим предположением было: она наглоталась таблеток после шампанского и теперь не в себе.)

ТК: Надеюсь, мы никуда не поплывем. Я не захватил таблеток от укачивания.

МЭРИЛИН (радостно хихикая): Просто на пирс.

ТК: Можно спросить зачем?

МЭРИЛИН: Мне там нравится. Пахнет заграницей и можно кормить чаек.

ТК: Чем? Тебе их нечем кормить.

МЭРИЛИН: Есть чем. У меня сумка полна печений с гаданиями. Свистнула в ресторане.

ТК (поддразнивая): Пока ты была в уборной, я одно разломил. На бумажке была грязная шутка.

МЭРИЛИН: Ох ты. Китайские печенья с похабщиной?

ТК: Уверен, чайки не побрезгуют.

(Наш путь пролегал через Бауэри. Крохотные ломбарды, пункты сдачи крови, общежития с койками по пятьдесят центов, маленькие угрюмые гостиницы по доллару за ночь, бары для белых и бары для черных и всюду бродяги, бродяги — молодые, немолодые, старые, сидящие на корточках вдоль бордюров, среди битого стекла и вонючего мусора, бродяги, прислонившиеся к дверным косякам, толпящиеся на углах, как пингвины. Раз, когда мы остановились на красный свет, к нам шаткой походкой приблизилось пугало с фиолетовым носом и трясущимися руками и стало протирать мокрой тряпкой ветровое стекло. Наш возмущенный водитель облаял его по-итальянски.)

МЭРИЛИН: Что такое? Что происходит?

ТК: Хочет денег за протирку стекла.

МЭРИЛИН (загородив лицо сумочкой): Какой ужас! Не могу это видеть! Дай ему что-нибудь. Скорее. Пожалуйста.

(Но такси уже рвануло с места, чуть не сбив старого пьяницу. Мэрилин плакала.)

Меня тошнит.

ТК: Хочешь домой?

МЭРИЛИН: Все испорчено.

ТК: Я отвезу тебя домой.

МЭРИЛИН: Подожди минуту. Я успокоюсь.

(Тем временем мы выехали на Саут-стрит, и в самом деле — паром у причала, панорама Бруклина за рекой, белые чайки, реющие на фоне морского неба, усеянного пушистыми, тонкими, как кружево, облаками, — зрелище это быстро успокоило ее.

Мы вылезли из такси и увидели мужчину с чау-чау на поводке. Он направлялся к парому, и, когда мы проходили мимо, моя спутница остановилась и погладила собаку по голове.)

МУЖЧИНА (дружелюбно, но твердо): Не надо трогать незнакомых собак. Особенно чау. Они могут укусить.

МЭРИЛИН: Собаки меня никогда не кусают. Только люди. Как ее зовут?

МУЖЧИНА: Фу Манджу.

МЭРИЛИН (со смешком): А, как в кино. Мило.

МУЖЧИНА. А вас?

МЭРИЛИН: Меня? Мэрилин.

МУЖЧИНА. Я так и подумал. Жена ни за что мне не поверит. Можно попросить у вас автограф?

(Он достал ручку и визитную карточку; положив ее на сумку, она написала: «Благослови Вас Бог — Мэрилин Монро».)

МЭРИЛИН: Спасибо.

МУЖЧИНА. Вам спасибо. Представляете, я покажу его в конторе?

МЭРИЛИН: Я тоже брала автографы. И сейчас иногда прошу. В прошлом году у Чейзена недалеко от меня сидел Кларк Гейбл, и я попросила подписать мне салфетку.

(Она прислонилась к причальной тумбе, и я смотрел на ее профиль. Галатея, созерцающая неосвоенный мир. Ветерок взбил ей волосы, и голова ее повернулась ко мне с бесплотной легкостью, словно от дуновения ветра.)

ТК: Так мы будем кормить птиц? Я тоже проголодался. Уже поздно, а мы не обедали.

МЭРИЛИН: Помнишь мой вопрос: если бы тебя спросили, какая Мэрилин Монро на самом деле, что бы ты ответил? (Тон ее был шутливый, поддразнивающий, но вместе с тем серьезный: она ждала честного ответа.) Наверняка скажешь, что я халда. Банан с мороженым.

ТК: Конечно, но еще скажу…

(Свет гас. И она будто бледнела вместе с ним, сливалась с небом и облаками, исчезала в пространстве. Я хотел перекричать чаек, окликнуть ее: Мэрилин! Мэрилин, почему все должно было получиться так, как получилось? Почему жизнь должна быть такой сволочью?)

ТК: Я скажу…

МЭРИЛИН: Я тебя не слышу.

ТК: Я скажу, что ты прекрасное дитя.

Читать на Вьюи...

На данный момент русские люди не склонны к революциям. Они удивительно терпеливы, и я думаю, сама история заставляет их быть такими. Приведу пример: когда люди здесь месяцами не получали зарплаты, мы, западные журналисты, ждали бунтов и стачек. В конце концов, если бы в Канаде произошло что-то похожее, люди бы вышли на улицу, устроили самый настоящий переворот. Я стал писать об этом и в процессе расследования выяснил, что у русских людей есть возможности, канадцам не известные. Практически у каждого сельского жителя, даже если он работает на заводе, есть подсобное хозяйство. Я помню, как разговаривал с жителем Северодвинска, он с гордостью показал мне свой огород размером с палисадник и сказал: «В прошлом году я собрал две тонны картошки. Часть пойдет на прокорм семьи, еще часть поменяю на другие продукты». И если людям не платят зарплату, они продолжают работать.

Россия состоит из множества миров, и они никак между собой не пересекаются. Несколько лет назад вместе с людьми из фонда «Мурзик» (волонтерское движение, помогающее сиротам, беспризорным, инвалидам и ветеранам. — Esquire) я ездил по детским домам Ярославской области. Сначала мы приехали в город Мышкин. Восемь утра. Мы ищем место, где можно позавтракать, и каждый человек в этом городе — пьян. Детские дома, которые я видел, в ужасном состоянии, и их много. В Рыбинске, например, в 1991 году был всего один детский дом, а сейчас их шесть. И дети, которые живут в этих домах, в прямом смысле сиротами не являются: почти у каждого есть родители, которые от ребенка отказались. Это выглядит признаком настоящей социальной катастрофы: то есть на водку у этих людей находятся деньги, а на родных детей — нет. Я помню, как вернулся из поездки домой. Сидел со своим сыном в саду и думал: «О боже, неужели это одна и та же страна?!»

Почти у каждого русского, с которым я встречался, была в отношении меня одна идея: напоить до полусмерти. Но я родился и вырос в Канаде, ел простую и здоровую пищу, и в моем случае это редко кому удавалось.

Недавно я ездил в Томск. Прекрасный сибирский город, практически не тронутый экономическим развитием. Мирное место, в котором тем не менее пытаются проводить какие-то творческие эксперименты. В этом городе есть «Технопарк», своеобразный бизнес-инкубатор, в котором молодые гении пытаются что-то изобрести. И, в общем, изобретают: например, один из ребят придумал электрифицированный скутер. Он похож на Segway, только гораздо меньше и в собранном виде помещается в рюкзак. Второй изобрел невероятную компьютерную графику. Я писал об этих ребятах, понимая, что их будущее в этой стране никак не назовешь солнечным: хорошо, если они заключат контракт с какой-нибудь конторой в Силиконовой долине, в противном случае они будут годами ждать, пока на них обратит внимание какой-нибудь олигарх. А пока они просто сидят в своем оазисе и изобретают, а вокруг — ледяная пустыня.

Я могу с закрытыми глазами нарисовать карту Торонто, но я до сих пор не могу разобраться в Москве. Этот город устроен по принципу матрешки, и четких форм здесь нет. Ты ищешь дом по адресу «Новинский проспект, 8», а потом оказывается, что тебе нужно строение 4, которое расположено во дворах — в полукилометре от восьмого дома.

Я писал про Калининград, и это удивительный город: там сохранились улицы, вдоль которых тянутся длинные кирпичные заборы. В солнечную погоду видно, что на этих заборах во время оккупации были написаны нацистские лозунги, поверх которых написаны лозунги советские, а сверху нарисован российский флаг. Я клянусь.

До сих пор в официальных инстанциях разного уровня с тобой общаются по давно заведенному советскому принципу: сначала нахамить, затем — помочь. Это такой ритуал: сначала ты должен немножечко унизиться, поклянчить, поумолять, а потом, так уж и быть, тебе пойдут навстречу.

Раньше, стоило тебе зайти в кабинет любого чиновника, ты непременно видел над его столом один-единственный портрет: Андропова сменил Горбачев, Горбачева — Ельцин, Ельцина — Путин. Последние четыре года над столами — совершенно неожиданно — стали вешать два портрета. Я помню, как пару лет назад делал интервью с мэром Калуги и в шутку сказал ему: «Слушайте, а ваш Путин размером побольше Медведева!» Надо было видеть лицо этого человека — он побледнел, занервничал, обернулся и стал проверять, так это или нет. Мне кажется, что последние два года бюрократы в этой стране не знали, какому портрету поклоняться — путинскому или медведевскому. Уверен, сейчас, когда им все-таки предложили один портрет вместо двух, им стало гораздо легче.

Владелец Макдоналдса 20 лет добивался разрешения на то, чтобы открыть свой ресторан в Москве, а когда это торжественное событие свершилось, я написал, что «потребовалось 20 лет для того, чтобы одна тоталитарная система победила другую».

Читать на Вьюи...

Ежегодно на полках магазинов появляется все больше книг, авторы которых в разных жанрах рассказывают о собственной жизни – от «Записок» Юлия Цезаря до автобиографической прозы начинающих литераторов. Блогосфера рекрутировала в ряды пишущих миллионы людей, также готовых поведать о себе миру. Что побуждает рассказывать о себе – не в личном дневнике, а для других, чужих, многих? «Мотивация может быть самой разной, – считает психолог Александра Сучкова. – Кто-то, прожив активную и яркую жизнь, хочет подвести итоги, передать свой опыт, оставить о себе память. Публичному человеку может быть важно опровергнуть сложившиеся о нем мифы, показать себя истинного (то есть такого, каким он сам себя представляет) или создать иную легенду». В отличие от писателей, блогеры пишут о себе изо дня в день, из года в год. В их электронных дневниках, «живых журналах» можно найти все – и рассказ о только что произошедшем событии, и отчаянную самокритику, и шокирующие интимные переживания, и глубокий самоанализ. Будь то книга или блог, любой искренний, честный текст о себе – это текст исповедальный. Пишущий раскрывается перед чужими людьми, а значит, добровольно предстает перед их судом. «Для самооценки здесь таится большой риск, – рассуждает юнгианский аналитик Татьяна Ребеко. – Вдруг нас не оценят, не поймут, и мы окажемся в положении голого короля? Этот стыд – чрезвычайно сильная эмоция. Те, кто не в силах справиться с ним, либо молчат, либо пишут о себе не впрямую, чаще в третьем лице. Решаясь преодолеть его и рассказать о себе, человек ощущает свою значимость, подтверждает самоценность». Для автора книги таким подтверждением станут одобрительные рецензии критиков и – косвенно – ее успешные продажи и переиздания. Блогеры могут получить дополнительные бонусы – поддержку, понимание, помощь (и не только виртуальную, а иногда вполне реальную), признание их литературного дара и, наконец, известность. «Рассказывая о себе, пишущий словно говорит: «Узнайте меня, вот я какой», – добавляет Александра Сучкова. – И конечно, надеется на то, что признают его особенность, исключительность, примут таким, какой он есть, поймут его чувства, поступки». А что думают об этом сами авторы? Мы попросили актрису, писателя, журналиста и блогера рассказать о том, почему они решили писать о себе.

https://www.wday.ru/psychologies/self-knowledge/opyt/_article/pochemu-ya-pishu-osebe/

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Как сказала одна моя знакомая католичка, норма — это норма, а не наиболее распространенная патология. До шести лет я от сверстников абсолютно ничем не отличался, кроме разве что чрезмерной любви к рассказам о животных, но родители считали, что я «опережаю», а я еще не умел им возражать. То, что я начал читать к четырем годам, моя мать вспоминала как серьезное достижение чуть ли не до института. В шесть лет я нашел на чердаке учебник химии для девятого класса и, разумеется, ничего в нем не понял. Сосредоточенно выписывал формулы несуществующих «оксидов», придумывал несуществующие соединения-созвучия — «озон-азот», и этого хватило, чтобы родители решили, будто я увлекаюсь химией. Убедившись сами, они убедили меня, и так начался мой крестовый поход дилетанта — от одного алфавита к другому алфавиту.

Семейная легенда гласит, что во втором классе мне стало «скучно учиться». Правда же состоит в том, что мать услышала об экстернате и решила, что ее сын этого достоин. Я не возражал. Второй класс я сдал за два месяца (и пошел во второй четверти в третий), четвертый — за лето, шестой, седьмой и восьмой — за два учебных года. Мне эти переходы из класса в класс нравились, если так можно выразиться, эстетически. Была какая-то красота в том, чтобы распланировать годовой курс русского языка по три параграфа в день и справиться с ним за месяц.

Особой сложности этот процесс для меня не представлял. Точнее, если и представлял, то косвенным образом: болезни — пять бронхитов в год, трудный возраст, лень — из-за чего даже схватывал двойки. В девятом классе меня перевели в физико-математическую гимназию, и там стало сложно по-настоящему. Нельзя сказать, что я не справлялся с программой, но по «сверхдолжным заслугам» был далеко не первым.

Я не замечал людей до семнадцати лет. Сначала не понимал, как можно жить вне объективного формального знания; потом начал понимать, но не подавал виду — было очень выгодно носить маску и везде пользоваться льготами, полагающимися чудаковатому профессору.

Мне жаль тех, кто проиграл все детство в футбол. До сих пор не могу понять, зачем 22 человека бегают за одним мячом. Взрослые игрушки значительно интересней детских. Вот это и есть то детство, на которое я согласен: когда в придуманные мною игры играют во Владивостоке, Киеве и Казахстане, когда за то, что играешь в любимые игрушки, платят деньги и приглашают на конференции.

Я вижу, что многие мне завидуют. Но это пока не познакомятся поближе. Потом понимают, что эксцентрик — совсем не обязательно сверхчеловек, у него не больше способностей, чем у обычного пацана, он просто другой. Если машина едет, не расходуя бензин, она расходует что-то еще.

Читать на Вьюи...

Лунную «почву» можно сравнить с тонко измельченным тальком. Верхний слой пыли очень рыхлый. На глубине полутора сантиметров пыль намного плотнее — словно бы схвачена цементом. На самом деле частицы ничем не скреплены — просто, в отличие от Земли, между молекулами пыли нет молекул воздуха.

Когда ты ставишь ногу на эту пыль, оттиск подошвы получается идеально четкий и не размазывается. Делая шаг, я взметал перед собой пыль, и она опускалась маленьким полукругом. Очень странное зрелище — на Земле пыль так себя не ведет. Лунная пыль вообще ни на что не похожа: в безвоздушном пространстве она падает абсолютно синхронно, образуя правильный полукруг.

Я, как могу, пытаюсь выразить свои впечатления словами, но загвоздка в том, что на Луне все иначе — ни с чем из прежде увиденного не сравнить. Когда ты на Луне, вокруг тебя почти нет никаких звуков, только шумы скафандра — гудение насосов, прокачивающих жидкость. Дыхания,  усиленного динамиками, ты не слышишь — это голливудская выдумка.

Передвигаться по Луне надо особенным образом. Лучший способ — быстрым шагом, подражая лошади, скачущей галопом: два быстрых шажка — скачок, еще два быстрых шажка. На Луне невозможно контролировать равновесие. Стоит слегка наклониться в любую сторону и рискуешь упасть. Но устоять легко — достаточно упереться в поверхность ступнями. К лунной поверхности человеку легко приспособиться. Слабая гравитация очень облегчает хождение пешком. Там здорово. Серьезно.

esquire.ru

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...