это все равно что сидеть восемь песен подряд перед чистой страницей и не знать, что написать, не находить в себе ничего, о чем можно было бы написать

это все равно что снег в ноябре, и ты радуешься ему - как и всегда раньше, будто и не менялось ничего никогда

это все равно что чувствовать эту необходимость говорить с людьми, писать людям, отвечать им - но вдруг обнаруживать, что для того, чтобы это делать, нужны силы, которых и не было никогда

это все равно что иногда поглядывать на календарь и думать ух ты, уже прошла неделя, ух-ты месяц, вау, целых 2 долгих месяца прошли с тех пор, как мы расстались

это все равно что не чувствовать ничего

это все равно что чувствовать себя разлитым на паркет вином

это все равно что узнавать, что твой любимый бар закрывается и понимать, что вечеринка на следующей неделе будет последней

это все равно что неделю спустя после того разговора на кухне, после того прощания в аэропорту - целовать всех подряд незнакомцев в трешовом барчике, надеясь, что это спасет и не даст утонуть

это все равно что возвращаться утром домой и понимать, что тонешь еще сильнее, чем раньше

это все равно что пить водку с блейзером, чтобы подешевле и побыстрее вставило

это все равно что резко, ярко, как стакан ледяной воды за шиворот трезветь, сидя на чьих-то коленях - и понимать, что не помогает. понимать, что если что-то и лечит от расставания - то совершенно опеределенно не те поцелуи, которые значат меньше любого рукопожатия

это все равно что как в замедленной съемке выбегать на улицу, оставив в чьих-то руках пальто, лишь бы быть подальше от того места и тех людей

это все равно что знать, что рано или поздно опять туда вернешься

это все равно что смотреть все подряд, слушать все подряд и читать все подряд, лишь бы отвлекало

это все равно что однажды, уже спустя даже не неделю и не две, а однажды, через почти два гребанных месяца, когда все вокруг и ты сам думали что вот, отпустило - а ты вдруг обнаруживаешь себя в слезах на полу в темной комнате с отвратиетльным русским репом в наушниках

это все равно что понимать, что и не скучаешь вовсе, что можно было бы и найти уже кого-то, но, вдруг, почти находя, сливаться - просто потому что в теории все прекрасно, но тело бунтует

это все равно что бросать курить

это все равно что знать, что можешь сорваться в любой момент

это все равно что постоянно благодарить небо за то, что вы в разных городах, потому что иначе

это все равно что не знать что написать, а потом, только начав, понять, сколько же всего есть невыговоренного

это все равно что осознавать, что и у тебя теперь тоже есть своя пост брэйкап бэнд

это все равно что вроде бы не помнить ни о чем целый день, а потом возвращаться домой - и не знать, что делать с собой

это все равно что слушать, слушать, слушать людей и понимать, что времена, когда слушали тебя - прошли

это все равно что думать, что тебе все равно, но на деле - так не случится еще очень долго

это все равно что самый громкий бит, и ты стоишь у колонки и наслаждаешься тем, как звенит в ушах

это все равно что

Читать на Вьюи...

Милая моя, хорошая, сладкая, откуда же тебе было знать. Откуда могла знать я, что выйдет - вот так. Что будет наступать весна - а я перестану находить себя в городе, в реке, в счастливых людях, в доме, в хороших книгах. Что будет наступать уже вторая весна, когда я вдруг вновь стану вспоминать о тебе. Падать и вспоминать. Но по-прежнему держаться за то, что заставило о тебе забыть. Но держаться, знаешь, как-то кривенько, хлипко, скользкими, влажными, дрожащими ладошками, мыльными и в пыли. Так держатся, когда вроде бы и хотят отпустить, да повода нет. Потому и все равно, почти всегда. Незнакомые, незнакомые, незнакомые - и каждый - близко, рядом, там, где нельзя, там, где раньше, раньше, когда касались (например, ты) - чувствовалось. Словно каждый крошечный нерв начинался и заканчивался на губах. Словно вот тебя и не целуют еще - а ты уже чувсвтуешь, уже знаешь, уже боишься, уже не можешь ждать. Словно едва разведенный под ногами костер - а ты босиком. Теперь же - проще и повседневнее, чем поцелуи всех этих людей - только, разве что, душ по вечерам и кружка с чаем.

И с каждым новым - все это значит еще чуть меньше. Обесценивается, обесцвечивается, как яркие краски на солнце, гаснет, заканчивается. Не любится - да что там не любится - даже не ощущается. Как тогда, как раньше.

Знаешь, я так давно не возвращалась домой счастливой. Когда поздний вечер, темно, и идти нужно быстро, потому что дорога пустая и страшно - а ты не спешишь совсем, словно свет излучаешь, тепло, жар. То, что страшно - не существует, только ты, потому что счастливый. Даже идешь чуть медленнее, чтобы не расплескать, чтобы не перелилось через край. Вот уже год, как я не помню, когда возвращалась домой счастливой.

Потому что падаю. Падаю. Падаю. И не хочу останавливаться.

Потому что знаешь, что меня держит?

ничто

Читать на Вьюи...

Однажды я любила тебя так,
Что встречала в каждом прохожем,
Замечала в нависшем над городом небе,
Дольше стояла у каждой станции, надеясь встретить.
Но сейчас, проходящие мимо – разные,
А небо - всего лишь тучи и облака.
И с каждым днем мне продолжает казаться,
Что однажды я действительно кого-то любила.
Но не тебя.

октябрьское, блокнотное

Читать на Вьюи...

Дело же не в людях, нет нет. Что тебе люди, как они смогут спасти тебя, если спасать - некого. Зачем приходить поздо вечером, просто потому, что страшно остаться одному, потому, что надеешься, веришь - что смогут спасти, что спасут. Но, в итоге, спасаешь сам, тратя последние силы, последнее равновесие, последнего себя. Спасаешь - сам, а утром уходишь и понимаешь, что тебя стало еще меньше.

Учишь себя правилам. Не вдыхать слишком глубоко, не смеяться слишком громко, иначе звучит - неестественно, что-то рассказывать, не-мол-чать, никогда, ни с кем. Учишь себя жить. Учишь чего-то ждать. Подумаешь, никогда не произойдет, подумаешь, разачаровываться приходится слишком часто, подумаешь.

Подумаешь, плавать по разным комнатам, и повторять, что вместе, но говорить, отвечать, смеяться, рассказывать, верить - другим людям. Жить - вместе, но жить другими людьми.

Подумаешь.

Читать на Вьюи...

В итоге - остаешься предоставленным пустой кухне, горячему чаю, каким-то записным книжкам, клавиатуре, сигаретам. И, может быть, даже и ему, за стеной спящему, но не себе, никогда себе, если бы себе. Ненаходимая и неотмечаемая точка на карте это спокойное, плавное, гармоничное, внутреннее я. Потому - приходится ощущать вещи, что вокруг. Греть пальцы в ладонях по-очереди, и чувствовать костчки, и холод, и кожу, но тепла в итоге так и не получать.

Вот так постоянно вместе с порывом ветра и летящим за ним шарфом - ибо штормовое предупреждение уже второй день - поднимать голову и видеть фасады, и сдувающихся с них птиц, и деревья, антены на крышах, троллейбусные провода, и чувствовать, что иногда уходящее, иногда забиваемое в холодный уголочек, иногда успешно игнорируемое чувство, что "что-то не так" - никуда не делось, никуда не ушло и всегда где-то поблизости. Стоит только ветру смениться. И что если, чувствуемое всегда, оно - правда? Что я буду делать тогда? Собирать вещи? Щетка, пижама, какие-то крема, любимая кружка, зарядка для ноутбука, носки и несколько платьев. Все в сумку - и прочь. А затем надеяться, ждать, что пройдет, что будет кто-то, с кем "всё так", что забудется, внутри не будет держать, тянуть обратно не станет, что будто и не было ничего. Но если - не пройдет. Что если не пройдет даже в том случае, если встретится то самое "оно", когда не будешь за руку прочь из дома тащить и возвращаться пройдя лишь пару улиц, когда не будешь вздыхать, и думать "ну же, ну же, хоть как-то покажи мне, что можно по-другому, что можно когда не все равно". Когда ничто не станет прятяться и шептать "вдруг, может быть лучше". Что если даже тогда продолжит хотеться - сюда. В тепло, свет и горячий чай. Хоть к спящему, хоть ушедшему куда-то, хоть едва дышащему от простуды, хоть уставшему и, иногда, вовсе будто не твоему.

Сужу об всем, когда случаются лишь крошечные помехи в вещании. Подумаешь, ну подумаешь, что не все продумываемое, полуснящееся, написанное сбывается. Подумаешь. Твержу себе, что ведь большую часть времени - не возвращаюсь я домой с печалью выше фасадов и крыш, большую часть времени - я по поребрикам, и вприпрыжку, и с шарфом тянущимся змеем за спиной.

Но что нам даже годы хорошего, когда некоторое время о нас словно бы помнят чуть меньше, чем обычно. Мы слишкмо важненькие же, чтобы принимать подобное.

Читать на Вьюи...

жить вместе не всегда - но хотя бы несколько недель, высматривать - получается ли, пытаться чувствовать правильно ли, пытаться понимать что чувствуется, возвращаться домой, промокшим, заученным, пахнущим городом - и стучать в дверь, ждать когда откроют, пальто заберут, помогут развязать шарф, поставят чайник. Не определять свои отношения ко всему - нарочно, закрывая на все глаза, кипятясь друг в друге, задвигая вместе шторы и гранича время, разбегаясь по комнатам, но, в итоге, все равно сбредаясь на кухне.

Тепло. Осень, а потому и тепло. Свет и горячий чай. Чувствуется не только уют, но и то, редкое, когда ты чувствуешь уют от себя, от самого. Сидишь на кухне и понимаешь, что тепло не только от духовки, но и от тебя.

Читать на Вьюи...

Люди, все больше, в драпе, в шерсти, в тяжелых ботинках. Пар изо рта по утрам. Лужи следует перепрыгивать, до дома идти - поребриками, гуськом, в холодной, засунувшей руки в карманы толпе. И вроде посмотришь на всех - и так лета вновь ждут, даже головы от асфальта не поднимают, все в ноги, да в лужи, да в листья. А я - на небо засматриваюсь, на деревья, на влажные фасады домов, на чужие пальто. Еще есть несколько теплых дней, случаются; дней из тех - когда и на гранитной набережной вовсе не так уж холодно, и закат начинается не с серого неба, а с облачного, оранжевого, всякого. Осень - все-таки замечательно хорошо. Стольким людям уже об этом повторила, пытаясь поднять их опущенные носы и согреть руки. Ведь, смотрите, смотрите же, цвета всё больше холодные, но с ними - город кажется таким просторным, таким своим; замечайте же, замечайте, везде становится так бесконечно уютно, каждые любимые, заброшенные на лето кофейни - оранжевосветные, теплые, с дождём вне и с горячим кофе внутри. И, вроде бы, замечают. Дело даже не в сентябре или осени, а в том восхитительном моменте смены сезона, когда все-все запахи вокруг меняются, из медовых, сладких, яблочных, августовских становятся пряными, горьковатыми, чайными, уютными. Осень - запах стоящей на столе, свежезаваренной, дымящей кружки чая. Запах пара от кипятка.

Но осень - у всех, и всем так вдруг нехватает тепла. А отсюда - разговоры. Долгие и обо всём, с каждым. Слушать людей - все равно что смотреть на горящю лампу на столе: глаза не слепит, а ты мотылек в ее свете, слушаешь, прислушиваешься, улыбаешься, киваешь.

Вроде бы - ничего не начинается, всего лишь всё как обычно, сколько раз до этого август сменялся сентябрем, но запахи, ощущения от жизни - те же самые, а вот воспринимаешь, чувствуешь, осязаешь их всегда соврешенно по-разному. И я ведь всегда, всегда не понимаю, что чувствую, и даже сейчас - как-то особенно, но, впервые, не тянет вниз, не давит на плечи, не шепчет в уши - а просто, крутится где-то поблизости, особенно когда возвращаешься один и поздно домой. Не мешает - совсем. И иногда думаешь - что если, дело не в том, кто рядом - а как раз таки в тебе, в тебе самом, глупый ты человечьишка. Мечешься в крошечном внутреннем пространстве, не можешь выбрать себе местечка, где чувствовалось бы так - чтобы понятно, но осознаешь, что дело - в тебе. При чём - только ты. Ищешь спокойствие, тишину, гармонию и яркий свет в тех, что вокруг, но не располагаешь, никогда не располагал всем этим сам. В себе - не хранил, не растил и не чувствовал. Что если, ты полагаешь, что чувствуешь как-то "не так", как-то "не сильно, недостаточно, не так, как к тебе" по той причине, что не находишь в людях того заснеженного поля, пустого, бескрайнего и очень тихого, которое само и есть та внутренняя свежесть и чистота - и полагаешь, что и тебе они этого никогда не помогут достичь. Но вместе с тем ловишь себя на мысли, что пока тебя ждут - ты куда, куда более ты, чем обычно. Что, не замечая, ты действительно безбрежен, покоен, не поле со снегом, так хотя бы ржаное, колосящееся, легкий ветер - и та самая тишина. А то, что не получаешь больше - так не нужно искать Тибета в других, если не можешь и никогда не мог обнаружить его в себе самом.

Ждать людей месяц и думать, что вроде бы ждешь так сильно, как и не умел никогда, а когда они возвращаются - понимать, что мог бы и дольше. И выжил бы. А в следующую секунду понимать, что ведь без них-то, без них - все равно не так. Ты все равно более свой, более счастливый, когда тебя - любят. И вовсе не важно как, сильнее или слабее, и даже не важно иногда думать, что всё-таки не та это любовь, которая "она", которая под коленные чашечки - и кубарем с горы, которая вечная и приходит огнем; совершенно не важно думать, что могло бы быть и счастливее, если, возвращаясь домой, хочешь туда идти. Если чувствуешь хотя бы отголосочное и пускай временное - но спокойствие. Умноженное на сентябрьскую уютность. А ведь скоро и темнеть будет раньше, и на кухню все будут стремиться - к чаю и разговорам, к теплым толстовкам.

И что бы не говорилось, что бы изредка и отдаленно не ощущалось - уют воскрешается на глазах.

Читать на Вьюи...

Вчера я возвращалась на автобусе из не своего города в свой, и всю дорогу замечала на обочинах опавшие листья. Асфальт был мокрый. Как и стекло. А на Московской фонтаны еще не отключили, и вода в них цвета совершенного такого же, что и небо. А значит что любимый, хороший, теплый, ветреный, дождливый сентябрь скоро с нами. А с ним и шарфы, свитера, польтишки и ботинки. И простуды, да-да, но некрепкие, уютные.

Много, нескончаемо и беспредельно много вещей, спустя какое-то время, перестают чувствоваться так, как раньше. Большие влюбленности в разные вещи постепенно перетекают в маленькие, а затем и вовсе камушками на дно падают. Меняется столько всего: карандаши в банке на столе, серьги в коробке, чашки на кухне, вещи в шкафу, яблоки на апельсины, цвета шарфов, всякие простенькие предпочтения. За год - всегда такое происходит, оно и незаметно вовсе, разве что нарочно внимание обращать. Оно даже нужно, доказывает, что вверх растем, а не вниз. Но вместе с крошечными, простенькими мелочевками, меняется и серьезное. Я, вот, помню, ждала его весь январь - куда более отчаянно, чем ждала этим августом. Я, помнится, написала так много писем, столько тетрадей извела, столько провела утр, просыпаясь, но оставаясь в постеле на чуть-чуть дольше, лишь бы поймать - снившегося. Сейчас - иначе. У меня есть тетрадь, но пишу я туда всё больше о заканчивающемся августе, о городах, о встреченных людях, о найденых чудесных, спокойных местах, а вовсе не о таком очевидном "далеко". И вроде бы ничто не прошло, ничто не перетекло и не упало камушком на морское дно - но почему-то чувствуется - взрослее, а вместе с тем - суше, даром все эти дожди.

Одним статичным, недвижным, константным и вечным во всех этих пропадающих вещах и влюбленностях остается только любовь к начинающемуся сентябрю. Не только к нему, еще и к этому краткому, межсезонному моменту, который прекрасен - всегда, не важно, август ли перетекает в осень или ноябрь в зиму. Людей на улице статично потряхивает от перемен - а они ежатся и воротники поднимают, думая, что ветер нахлынул вовсе уже не летний. Начало сентрября - и я стабильно оказываюсь за своим столом, в окужении новых тетрадей, попытках убраться в столе и шкафу, в усталости, множестве нажитых вещей за тот год, от которых нужно успеть избавиться. А за окном - тихо дождит, ветрит и вообще все уже, кажется, давным-давно спят. Всё-всё меняется, но сентябрь, каждый раз начинаясь, делает это совершенно одинаково, и потому хочется возвращаться к своим привычным, таким давним, совершаемым всегда вещам. Хочется пореже оставлять бложик так надолго. На время перестать писать то завуалированное, неясное, иногда, мне самой, годное лишь для тетрадочек - и просто порассказывать. Не знаю даже о чем. О вещах, людях, о том что сентябреет так чувствуемо, так горячо, так долгожданно, что не выходит не замечать.

Малодушно кличу себя помудревшей и повзрослевшей, не скучающей и не ждущей, но ведь подумаешь, письмеца перестала писать, все равно же повторяешь себе каждый раз, выдумывая разговоры, что "ты - последняя мысль, перед тем, как я засыпаю и первая - когда просыпаюсь" - и никогда не врешь. Всегда так было. И не собирается проходить. И подумаешь, скучается не только по нему, но по разному. Скучается по той, пудровой и зимней, которой так полнится блог. Никто о ней никогда не спрашивал, вот что меня всегда удивляло, но безумно радоволо. Некоторые вещи если рассказываешь - то прячешь их во всей доступной тебе историйности. Иначе - никак.

Я, разбирая стол, продолжаю встречаться со всеми этими бесконечными блокнотами и тетрадями, и, перечитывая - каждый раз удивляюсь, как это можно было забыть, что столько обо всем написала. Столько об одних и тех же. И почерк - точно мой, и вообще - похоже, но я никогда, никогда не помню, что умудрялась чувствовать - так. Так.

Вчера, опять-таки, поймала себя на в первый раз оформившемся в отдельную, связную мысль чувстве, которое ощущаю-то постоянно, но только вчера смогла объяснить себе. Лежала на открытой терассе в бассейне, и из колонок пело что-то хорошее, неизвестное, негромкое, и дождь накрапывал, потому, наверное, и люди внутри были, я же выбралась в открытый, и лежала там мертвой морской звездой, чтобы не тонуть, но и не плыть, и понимала, что восприятие мое в каждый подобный момент, который мне приятен, работает в том плане, не как именно я это переживаю, а как это пережил бы "кто-то там", о ком бы я потом написала. Потому что я-то - соверешнно спокойна, у меня никакой драмы, никаких проблем - но момент я переживала не собой. Собой было бы и неинтресено. Это всё люди, живущие и ждущие своей очереди быть написанными, это они руки раскидывали и лицо дождю подставляли, всё чувствуют толькоони, я работаю передатчиком. Ведь у них-то непременно есть драма, о ней они думают, ее они отпускают или принимают, и именно она дает им моментность, атмосферу, накал. А вместе с ними - и мне. Словно бы десяток человек разом - и никто из них не я, но и никто вне меня.

Я переживаю таким образом всё, что случается.

Может, чувствую меньше, зато запоминаю - в разы четче.

Читать на Вьюи...

небо смешивается с горизонтом, светлеет, светлеет, светлеет, никому не нужно метро

сидеть у самой воды рядом с филфаком и не иметь никакого к нему отношения из-за июля, севшего солнца и бутылки вина

разговаривать, разговаривать, разговаривать

нестить потоком по улицам, разбиваться о фасады, растекаться, теряться на пустых улицах, всегда все равно выбираться на невский

не знать никого, кто умел бы играть на гитаре, укулеле или даже пианино, но все равно, в каждой компании, находить тех, с кем можно было бы что-то спеть

справиться с неясностями, перебраться через штормовое сомнение, через хлопнутые двери - и по той причине, что справиться - по ней же и остаться. искать новое, чтобы не уставать, никогда не уставать. играть со своим, теплым, всегда обнимающим в "просто друзей" затем, чтобы целый день, не отвлекаясь на всякое, привычное, не иметь права даже за руку взять, и просто говорить, говорить, говорить, как говорят только друзья, потому что не возникает пауз между объятиями. молчать не как встречающиеся и спящие, а как дружащие. игарть - целый день, целый день одергивать себя, а потом - возвращаться домой. и, закрыв дверь, не сговариваясь, закончить игру.

уходить утром, и возвращаться с последним поездом.

пить кофе, кофе, кофе. вино, вино, вино.

разориться на сигаретах. перейти на самокрутки.

ловить солнце, оборачивающииеся дождем по всем улицам, так долго решать спать или не спать, что выбираться на улицу вместе с рассветом.

свешиваться с парапетов: коленками в камень, головой - вниз, в реку, кончиками пальцев поглаживать теплый, влажный, омытый, никем никогда раньше не трогаемый гранит и чувствовать, ощущать, впитывать ту свободу, которая если и закончится только тогда, когда все солнце, все вино и все люди решат, что они выросли.

Читать на Вьюи...

Июнь выдается дождливым, через день ужасный экзамен, а я впервые пробираюсь через неспособность выбрать любовь/нелюбовь, истории пишутся как-то без искорки и даже сон не желает меня сморить, и все это заставляет предчувствовать, что и все лето выдастся совершенно таким же. А потому очень хочется возрадить как-то давно почти исполненную идею с письмами.

Если вам хочется дистанционно поболтать, рассказать какая погода в вашем городе или какое дерево растет у вас под окном, или поговорить о породах собак, мужчинах/женщинах, сомнениях, страхах о будущем, языках, книгах, докторе кто, неумении/умении рисовать и прочем. Или если вам вдруг хочется о чем-то спросить, почитать какую-нибудь историю о лисах, или о другой планете, или даже кусочки из недописанных слешных фанфиков - напишите мне письмо. Пожалуйста. Даже если с одим словом/просьбой внутри. Даже если пустое, потому что всегда очень сложно решить, что написать впервые. Я обещаю ответить на каждое, а пока буду отвечать - воспользоваться какой-нибудь интересной локацией из города - кофейни, скамейка у Некрасова, поребрик рядом с Блоком и та набережная, где редка швартуются лодки - просто затем, чтобы город, который все равно летний, передался и в конверте.

Слишком остро и крепко не хватает мне душевного равновесия, которое с каждым письмом в ящике чуть-чуть выравнивается. Я точно знаю.

Если вам вдруг тоже не хочется спать - спросите, пожалуйста, адрес в моем аске и я все оставшееся лето я буду ждать писем, а потом на них отвечать и ждать еще одних, если все сложится (а все всегда складывается, это точно). Спасибо.

Читать на Вьюи...

Как, как, как приходит тот момент, когда начинаешь понимать, что ты, когда тебе говорят о любви, говоришь о ней в ответ только потому, что отчаянно ее не чувствуешь.

Просто усталость. Просто давняя, закоренелая привычка чаще быть одной дает о себе знать. Просто нелюбимый месяц. Просто поймала какие-то, сказанные сгоряча пару фраз, а теперь считаешь, что они имеют какое-то значение. Просто умудрилась убедить себя, что, если закончится все так или иначе провожаниями в аэропорту, прощаться можно начинать уже сейчас. Просто вокруг людей столько, а ты крутишься вокруг одного. Просто период такой. Вот пройдет - и ты снова подберешь блокноты, снова станешь скучать, писать, что вот - "Я нахожу, нашла, отыскала и выразила ту любовь, что носила и так боялась расплескать, а теперь обнаруживаю ее повсюду. Вот она, в мае, в нетемнеющем небе, в деревьях, в людях - в каждой их руке, в каждом рюкзаке, в каждом шарфе. Здесь, повсюду, на кончиках моих пальцев, на твоих веках, на губах, волосах, ногах и дальше, глубже." Вот успокоишься - и снова сможешь смотреть, когда тебе что-то такое рассказывают, и чувствовать, что испытываешь почти восхищение. Снова сможешь повторять в плечо, чтобы было не слышно, просьбу не уходить. И снова все вернется на ту самую приличную колею. Уходить будешь не ты, но от тебя. Подольше удерживать на прощание тоже будут вовсе не тебя, и не придется идти впереди по коридору, и морщиться, и руки в кулики сжимать, лишь бы не разреветься, прямо там, на ковролиновом полу холла. Не придется не знать почему слезы у самого горла, у самых век, не придется спрашивать, почему все не так, почему, почему, почему, почему я не могу чувствовать обратно.

Но как. Как, как, как такое происходит. Почему всегда из двоих - с кем-то одним. Я больше не могу писать тепло, нежно, светло.

И это, к сожалению, кое-что значит.

Раньше - у меня выходило по два письма в неделю для тебя.

Теперь же - я не смогу и выдумать ничего более теплого, чем привет.

Двуликая, лицемерная, малодушная сторона меня. Привет.

Читать на Вьюи...

Мне осталось возмутительно мало дней до двадцатидвухлетия. Звучит-то как серьезно, подумать только. Я раньше слишком часто оставалась одна в свой день рождения, может, поэтому давно, давно, давно перестала хоть сколько-то его любить. Раньше - я слишком часто хотела оставаться одна. Раньше - и 20 лет казались какой-то совершенно непереносимой, неподнимаемой цифрой. А теперь вот - даже не чувствуется, вопреки обычному. У меня, еще, конечно, как всегда и экзамен попадается, но это-то все равно. Не чувствуется - ничего, кроме того, что точно знаешь, что один не останешься, и кроме цветущего лета тоже мало что ощущается.

Легко одетые люди в трамваях и метро, сирень, уже почти отцветшая, прямо за моим окном, балконы, убивающиеся за какие-то пару месяцев любимые кеды, попытки обуздать скейт - а с ними и знания о каждом куске асфальта от дома до метро, от домов друзей до метро, о каждой выбоине, и дворах, в которых есть пустующие скамейки и спящие на подоконниках коты.

Говорят, мир чувствуется лучше, четче и ярче, если иногда, когда тебе совсем уж не хочется возвращаться домой, есть еще чей-то дом, где тебя дождутся, покурят с тобой на балконе, сварят кофе и позволят не ложиться спать до утра и сами спать не станут. Говорят. И можно было бы сказать, что и не лето вовсе, а в этом все дело. А я - не знаю, не знаю, не знаю. Замечаю, что слишком часто уж повторяю себе, что i want somebody else, god, i need somebody else.

А оттого - чувсвтую себя малодушной, нехорошей, ничьей - даже не своей собственной. Что если - не обманываю, но обманываюсь сама. Что если не напрасно чувствуешь попеременно, то хорошо так - словно шарик кислородный взрывается в легких, то настолько не на своем месте, настолько не с тем поблизости - что всю дорогу в автобусе, прислонившись лбом к стеклу, повторяешь, что "мне нужен кто-то другой, мне так нужен кто-то другой".

Любопытно так. Вроде бы официально взрослеть - то есть вот вот, уже, почти совсем скоро, несколько дней, я не успею ни выспаться, ни синяки залечить, ни новую стрижку сделать, ни мысли перетряхнуть, ни французский подучить для экзамена, ни книгу нормальную прочитать - любопытно подбираться к таким ужасным двум двойкам - а все еще ничерта не понимать, что чувствуешь, но вместе с этим ощущать - легче, чем в любые прошлые 18, 19 и прочее. Просто, даже не думать - о всяком. Вот кеды мои, вот скейт, вот сигареты. А больше и не нужно особо ничего. Лишь бы музыка в рандоме попадалась удачная.

Возможно, впервые за долгое время, не чувсвтую желание свернуться в день рождения калачиком в уголке кровати. Может, не время еще, и придет.

Но лишь бы не приходило. Слишком много яблонь цветет по всему городу, чтобы кто-то мог о чем-то печалиться.

Читать на Вьюи...

I have a thing with kitchens, you know. Наверное, у всех так. Находишь себе уютный уголочек между окном и теплой плитой, и свет сразу ламповый, мягкий, даже если он выключен и светит только начинающееся утро. Всегда и со всеми я, в итоге, остаюсь на кухне, и, когда ночь перерастает во что-то большее, вроде этого промежутка между тремя и четырмя часами - тогда люди начинают рассказывать. Конечно же, о себе, но люди-то мои, важные, поэтому я всегда рада их послушать.

Мы провели на этой кухне всю ночь, мы провели там дольше. Мы допили все вино, мы досидели до того, что друзья устали и ушли спать, забрав с собой умаявшегося кота. Нам стоило тоже уйти спать, потому что кухни, как и аэропорты, my happy places, я не хочу ассоциировать их с поливанием твоих плечей и щек моими слезами.

Глупые, глупые люди. И это себя-то я звала сложной. Подумаешь, разум не статичен и никакой рациональности никогда, подумаешь, живу ощущениями, тактильными и визуальными, подумаешь, проще не думать ни о чем вовсе, чем пытаться что-то понять. Лучше - как я. Потому что каждый раз, когда ты рассказываешь мне, как ощущаешь собственный разум ты - я чувствую горячую, острую, в самых ребрах, у самого сердца - боль. Потому что не могу понять, как один обыкновенный человек может жить, рассуждать, чувствовать - так. Жить только рассудком, застревать в собственной голове настолько крепко и прочно, смотреть на мир под исковерканным, странным, неудобным углом. Как, как, как.

Как я умудрилась ввязаться во что-то подобное с кем-то таким, как ты? Вот бы мне оставалось так же все равно, как раньше. Я не хочу разговоров о том, как сильно и крепко тебе нужно быть с собой, как частно, чтобы разум не съезжал с рельс. Я не хочу абсурдных и порожденных, конечно, вином (хотя, не значит, что не верных) сравнений с эклерами. "Вот перед тобой тарелка, полная эклеров, и ты смотришь на них, и понимаешь, что любишь эти несчастные эклеры так сильно, что кружится голова, но разумом понимаешь, что у тебя на них аллергия и даже от одного тебя ждет неделя восстановления. Что ты делаешь? конечно же, ты ешь этот эклер. И ждешь неделю, чтобы взяться за другой. И ел бы их хоть каждый день, но без недели - без, шансов выжить ни одного".

Утро - светлое, холодное, на кухню приходит рано. Я смотрю в окно позади твоего плеча, а потом, краем глаза - на себя, в отражение в зеркале у шкафичка. Смотрю на себя, на то как слезки продолжают мочить твою рубашку, и спрашиваю зачем, зачем, зачем мы продолжаем, если подобные разговоры стали слишком частыми, если нет никакого ощущения, что вот ты полнишься светом, что ты воздушный шарик - тебе легко, потому что любят ведь, и наоборот. Нет. Никогда. Только вечная, ноющая неудовлетворенность, острием под дых каждый раз, когда тебе объясняют себя, и ты слышишь, и понимаешь, но вот принять, осознать - куда сложнее, острие. Когда каждый раз, оставаясь с тобой до поздна, от космоса и стихов, в итоге все приходит к эклерам.

Я смотрела на себя краем глаза в зеркало, и всем телом, сердцем, разумом - всей собой - ощущала насколько это не навсегда. Настолько, что рубашка твоя промокла как от неплохого такого дождя.

Вот бы отпускать людей, которым, ты чувствуешь, лучше бы быть отпущенными. Но что делать, когда они не хотя уходить? je n'ai pas assez de puissance pour faire сa

Читать на Вьюи...

За меньше чем половину часа до фейерверка, мы сумели-таки найти крышу. Не самую из прекрасных, но, учитывая город, любая крыша становится той самой. У меня ладони горели от шифера и ржавой пожарной лестницы, почти едва ощутимо кружилась голова, если я забывалась и смотрела не на горизонт и подсвеченные фасады - а вниз, где фонари и деревья. Ветер с реки - хоть и не с ног, но под коленные чашечки, в шею и голые запястья, но это тоже совсем не важно. Мы ждали фейрверка и вот он, совсем ровно в. Не знаю сколько он длился, минут пять, может чуть дольше. Вроде бы даже красивый, просто я смотрела недолго. В какой-то момент ты протянул руку, указывая на один из залпов, а я кивнула, подтверждая, но взгляд зацепился совсем не за небо, не за горизонт и не за шпиль крепости, а за твою ладонь. Каждый любит салюты, они красивые. Я же смотрела на твою руку. Потом на тебя. И тогда и случилось. Знаете, бывает, происходит такое, что вот носишь в себе столько времени нечто огромное, бесконечное, неизрекаемое. Боишься расплескать, а потому даже движений резких не делаешь. Столько раз ловишь тело на том - что изгибается волной, вытягивается, пытается сказать - но воздух перекрывает горло и не выходит, не получатся, только губы шевелятся беззвучно. А тут я стояла на краю огромного, обточенного волнами фьорда и даже не успела понять, как лечу с него - вниз, прочь, так уверенно и без ноющего тела. Связки сработали быстрее, чем всё остальное. Просто потому что у меня, вроде бы, даже выхода не было. Разве что ты. Люди, все-таки, говорят о любви. Иногда. Когда, вдруг, их наполняет - целиком, так, что не расплескивается - а заливает, затапливает всё и всех. Когда начинают замечать ее повсюду, в шарфах прохожих, в выбоинах на асфальте, в объявлениях в метро, в уличных псах и чьем-то разлитом кофе.Тогда - говорят. Это даже пересатет быть сложным, только сердце проваливается куда-то в мыски ботинок. Сказать ведь занимает не дольше пары секунд, я же летела с фьорда - до берега около месяца. Хотя, если по-серьезному, успел прогреметь лишь один залп.

Повсюду, от фундамента и до крыш, никто не мы, никто один и никто вне нас.
Теперь-то уж точно.

Читать на Вьюи...

XIII
Он посылал ей письма каждый день. Сначала, пока она отвечала, рассказывал, как город выглядит по утрам, как солнце пробивается сквозь занавески и слепит глаза; писал о холодном, влажном, росяном воздухе, о том как часто он выходит в свой двор, так часто, что начинает знать каждую травинку на перечет, писал о том, как хотел знать бы на перечет каждую ее родинку, каждую линию на ладонях. Писал, сколько видов полевых цветов растет у его ограды. Какое-то время, она отвечала ему. Говорила, что так часто упоминает его имя, будто оно стало ее утренней молитвой. Писала, что вот позову я тебя, и ты, конечно же, не услышишь, и решишь, что я и не звала вовсе, но помнишь ту птичку, что вилась вчера целый вечер у рамы твоего окна – ею была я, и сколько раз она спела тебе что-то – столько раз я звала тебя. А потом ее письма стали короче; она больше не упоминала в них его имени, не говорила ему с какой молитвой на губах ложится спать каждый вечер. Постепенно – она перестала писать вовсе. И он тоже больше не рассказывал ей о том, как просыпается по утрам, как вспоминает о ней до того, как умоет лицо, как она плещется в холодной воде в его ладонях, как она протягивает руку вместе с ним, чтобы взять кружку, как вырывается вместе с паром из чайника. Он только посылал ей высушенные на солнце, прижатые к свернутому вдвое плотному листу бумаги полевые цветы, что растут у его ограды. Каждый день – разные. Иногда писал пару слов, но совсем незначительных, что-то о том, сколько прошло времени с того момента, как взошло солнце, была ли на лепестках роса и обещал ли день быть жарким. И, как она и как все прочие, обладая короткой памятью, он постепенно даже стал забывать зачем каждое утро встает так рано, зачем спешит поймать время начинающегося рассвета, зачем срывает цветы и зачем убивает их, засушивая в сгибе бумажного листа. Руки помнили каждое действие – сами: умыть лицо, застегнуть манжеты, стряхнуть росу с тоненьких лепестков, ножницами обрезать стебель, свернуть вдвое лист, написать пару слов – ее имя, время поднявшегося солнца, имя растения. Спрятать все в конверт. Действия потеряли свой смысл для разума уже давно, руками же руководило сердце.

Читать на Вьюи...

Бывает, смотришь на кого-то - и понимаешь. И крутится только бесконечное, нескончаемое скажискажискажи. Но - не изрекается, не произносится, не способны мои голосовые связки на все весомое, не могу. Хотя, я определяю, что важно по той причине, что тянущее, ноющее, выкручивающее скажискажискажи появляется никогда в какой-нибудь правильно-просвященный момент. Нет, не в ответ на сказанное, нет, не на ухо в самом сердце ночи, а просто когда, например, разбивают чашку и так непривычно, витиевато выругиваются. Или когда замирают на переходе метро поразительно долго, раздражающе долго, не могут сообразить куда же идти, или когда просто за руку удерживают, мешая перйти дорогу на красный, когда так привычно закуривают, когда предсказуемо смеются над чем-то совершенно глупым. Когда бывают собой. Тогда - кости ноют, ноги дрожат, тело выкручивает в тонкий жгут, фраза подбирается к самому кончику языка, пальцы напрягаются и ресницы подрагивают - и в голове только пульсирующее скажи, ну скажи же, скажи. Но. Не изрекается подобное в суе, и я не могу понять почему.

Вдруг - это важно. Чувствовать - не всегда (так ведь и не бывает), но иногда, когда и не положено вовсе, когда не ждут, когда ты и сам не ожидаешь, что ударит прибойной волной, закутает в нее, вымочит с головы до ног.

Всего лишь и нужно-то - расслабить голосовые связки, а потом напрячь. Несколько гласных, пара согласных. И нет ничего сложного. Кончик языка свободен, спинка поднята к небу.

Но, если честно, нет ничего сложнее.

Читать на Вьюи...

замечать, что в чашках чая, тетрадях, карандашах и прочем хламе, раскиданном по столу, больше не находишь себя. пишется - плохо, мало и все не о том. у весны, чая, шарфов, рук - нет теплоты, либо же я умудрилась все пропустить.

ощущать, что отовсюду - говорят о любви. дело не в весне, нет-нет, люди всегда говорят о любви, просто теперь я замечаю, потому что пытаюсь ее для себя обосновать. что делать, если на тебя смотрят вроде бы тем самым, "нужным" взглядом - а тебе постоянно, вечно, без всякого завершения кажется, что смотрят все равно "не так". недостаточно жарко, крепко, искренне. не так. и что если по-другому смотреть никогда не будут. не потому, что не умеют, а потому что ты - не тот.

слышать - жизнь. вот она, на ладонях, по венам и волосам. с нами и только - ни капли жизни вне нас. и из-за этого терять время. тетради больше не заканчиваются, карандаши не стачиваются. писать - не о чем. если только о любви, но я совсем, совсем не умею. попытки научиться приводят только к стремлению поскорее присесть, ибо запутывается голова.

говорить - обо всем, только не о том, что думаешь. держать - рвущееся, жгущее губы, шепчущееся куда-нибудь в свое плечо, так, что никогда не будет услышано. не произносить тянущего в суе. не понимать - зачем хочется произнести, потому что ощущать любовь, но полагать ее надуманной.

deux

хочу - nuvole bianche на пианино, без нот. хочу знать историю искусств. и религии. хочу в дождливую ночь без света, в сбитых одеялах говорить о мире, вселенной и поэзии. хочу писать стихи. и письма - как винсент к тео. и создавать - значимое, неизгладимое, нестирающееся, моментное. хочу другого на место себя, чтобы одной из тех, ради которых заводят блокноты и карандаши. внутри этих блокнотов - без пассажев и прочего - просто такой, чтобы не выходило у кого-то смолчать настолько и настолько же не сказать - что и выбора нет, как записывать. хочу касаться - мягче, быть плавнее, нежнее с людьми, искреннее, волшебнее, чтобы не переставать быть важной, чтобы становиться такой. конечно, не навсегда. но хотя бы, пока в городах идет дождь.

trois

никто не будет, не будет воспринимать мир так, как ты. ты - только свой. и если ты пишешь о важных не иначе, как мягко, с сердцем вне тебя, потому что слишком уж много слов, слишком много нужно успеть сказать, и в духе влюбленных сентименталистов - сладко - то это только ты. ты же не говоришь об этом вслух. никто не будет читать что написано у тебя кругами у запястий.

но и не важно. важно - ощущать. пенящееся, теплое, твое. чувстовать так - что берега не видеть, корабль, волны, но ты не один и это не шторм, с тобой все в порядке, просто случается подобное и происходит. мир закатывается за горизонт, смешивает тебя с солнечным светом, вырывается вместе с дыханием - а ты терпишь, переживаешь сам, с собой, на кухонном полу и на скамейках по городу. потому и стол не тянет, и не пишешь ничего, ни о чем и ни о ком кроме. не в людях дело, по-прежнему. в тебе. ты сам чертишь линию горизонта, если она тебе нужна. что поделать, если руки подрагивают. потом и приходится терять, терять, терять все ощущения, все бывшее таким важным - и только чувствовать - изнутри.

здесь вовсе не пасмурно, я всего лишь прочертила горизонт не снаружи.

quatre

бывает, идешь куда-то, а потом на тебя обваливается солнце и ты присаживаешься на ближайшую скамейку, лишь бы перетерпеть и вдохнуть. а люди, что рядом, думают, тебе приглянулся памятник, что напротив этой скамейки.

смешные.

Читать на Вьюи...

Конечно, будучи людьми, мы по природе своей воспринимаем все слишком уж терпко. Ну не живется нам без и вне всяких душевных травм. И нет, конечно, мы не создаем их сами, зачем же, на собственном шарфе и на балку потолка, но нас словно бы находит - и толчком по спине, чтобы и дух прочь, и лишняя влага из глаз.

Не знаю, не знаю, не знаю как объяснить хотя бы себе - что чувствую ко всему подряд. Совершенная и прочная запутанность, вроде бы и мир ощущать выходит, как он укатывается из-под ног, как глубоко дышит, как оборачивается весной - но вроде бы и глаза закрыты постоянно и мне вообще все снится, там был абсент и теперь я не проснусь до следующего четверга.

Не сказать и не объяснить, ни выдохнуть ни вдохнуть и прочее.

Зато еще с февраля (вычитая слезную неделю) брожу по городу и ловлю себя на том что слишком уж лирично настроена. Так что если что-то и записывается - то слишком стихотворно выходит, и я не представляю почему, ладно бы еще как следует получалось, а так - только блокноты портятся.

Хоть не живи и не умирай.

Одно знаю - без всех этих людей моих поблизости все было бы далеко не так лирично, весенне и солнечно.

___________________

+ блокнотное, а потому очень повседневное:

все продолжают спрашивать:

"ты все что-то говорила, объясняла, доказывала - а теперь вот вижу вас, и всё понимаю. так значит, у вас любовь?"

и что полагается отвечать?

да, не справляется сердце, и ребра ломит и потолок обваливается со свай
и потому повсюду - никто, вне нас

но так чувствовать - случается ведь реже чем никогда (и уж точно не дважды с одним простеньким человечишкой), так что было бы глупо говорить о таком

хотя, иногда, бывает, удерживаешь рвущееся на самом кончике языка, мышцы - один сгусток силы, направленный на единственное - не сказать

но - мимолетно, движения век достаточно, чтобы прошло, и поэтому даже я продолжаю спрашивать если любовь - то почему потолок остается над головой и дыхание спокойное и глубже моря

ведь если бы мне было все равно, то не крутилось бы на языке то, чего в суе не изрекают

поэтому я продолжаю жить, не отвечать на подобные вопросы, язык за зубами держать и тебя за руку, и не имеет значения остающееся на месте небо и иногда все-таки покачивающийся потолок

Читать на Вьюи...

Но это еще и значит, что лови или не лови моменты, заставляй время застывать или нет - но все все равно всегда будет плавно, почти неуловимо - но стремиться к точке завершения. Уже не будут вас не отпускать сутки напролет, и руке теплее будет в своем кармане, и иногда будет хотеться побыть в разных комнатах. Вот только не одновременно.

Скажи мне, пожалуйста, насколько это глупо писать тебе письма и прятать их в стол, когда ты всего лишь за стенкой. Скажи, потому что я перестаю осуждать себя достаточно.

Но черт со всем, с тобой, мной и людьми в общем. Потому что дело - во времени. Краткий момент перехода февраля в март, я бы признавалась ему в любви каждую свободную секунду. И нашла бы куда большее количество причин, почему эту смену пограничных состояний следует любить сильнее, чем всяких.

Город, город, город. Можно надеть кеды и не промочить ноги, можно надеть под пальто футболку и не замерзнуть, можно застревать в барах и возвращаться домой не подгоняемый ветром в спину, можно опять слышать, как люди спрашивают, где же мой зонт.

Столько всего лишь в нескольких днях.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

daddy issues

mental issues

drinking issues

smoking issues

social issues

trust issues

self-loving issues

Проблема в том, что я не буду об этих проблемах говорить. Никогда и совсем никогда, даже если зайдет задевающий разговор. Делать вид, что ментально не происходит ничего, никаких нерешаемостей, ничего серьезно, ничего, что мешает засыпать. Постоянно притворяться. И не(!) рассказывать.

Это значит - постоянное вино, постоянные пачки сигарет, постоянные проженные ими же запястья, ибо я каждый раз не могу позвонить отцу (который, кстати, номер сменил), и таким образом набираюсь решимости, постоянный стресс, когда платье на полу остается, постоянные переживания, как это, мне нужно увидеть тебя через один эскалатор, постоянное нерасказывание о тех (той), что были.

Но, опять-таки, видимых проблем все равно нет, ибо я же молчу, я смеюсь над собой же (как и над тобой), делаю вид, что не смущаюсь ничего, что не боюсь заказать себе пиццу и что нет, не нужно меня целовать вот так просто по той причине, что щекотно, а вовсе не потому, что кто-то, кто обваливался на меня вместе с потолком так делал.

Но я НЕ справляюсь. Вообще никак. Раз в какое-то время - прорывает. Я покупаю только свою бутылку вина и только сама во всем тону. И продолжаю молчать, что самое замечательное. Иногда сама даже думаю, что прикидываюсь, что и правда не происходит ничего непреодолимого, что делаю это лишь для людей, чтобы кто-то заметил и озадачился. Но. Я ведь сейчас одна (бог знает, где тебя носит, бог знает, почему мне не все равно). Я одна, я добыла вино, у меня опять кончилась пачка, и запястья ноют, и голова кружится. И нет, я по тебе не скучаю.

В том и проблема, что скучаю НЕ по тебе.

И поэтому знаю, в чем именно кроется невыгодность девочоночки с ишьюс.

Постоянно чувствую что всё не так, как оно должно. Что все не те. Если ты успеешь прийти пока я не выветрю из себя вино, то лучше не приходи.

Черт. Или приходи.

В этом все дело.

Читать на Вьюи...

Но соль кроется в том, что волшебство - только в голове. Как и большая часть людей, которые бы приняли его как раз-таки за волшебство, а не за неверный взгляд на мир и потребность в психоанализе. Волшебство примеряется к каждой ситуации, к каждому вымышленному утру, к каждому вечеру, к каждому новому моменту, когда тебя за руку берут, а ты не просто покорно позволяешь себя вести - а вдруг сам за руку хватаешь и говоришь что-то вроде "погоди, выпить кофе мы всегда успеем, а сейчас главное - успеть поймать волшебство".

Совершать. Действия, которые иногда заносит обрывочным ветром из чьего-то разума, ибо действия - не твои, но ты чувствуешь линиями на ладонях - что они те самые и есть, волшебные. И нужно ведь совершать - не для себя. Для людей, которые тоже те самые, свои. Нельзя, чтобы они вдруг с тобой такой простой заскучали. Постоянно переживаю вообще на этот счет. Нельзя позволять людям скучать с тобой, если ты хочешь, чтобы они в твоей жизни подзадержались хотя бы до очередного декабря. Поэтому - совершать. Вытряхивать предложения, разговоры, моменты, идеи, которыми разум обычно полнится где-нибудь перед сном - и совершать, озвучивать, за руку хватать и звать за собой, звать немного пожить.

Но всегда есть какое-нибудь взякое, липкое но. Ночей/утр/вечеров/поводов за руку взять - много. А вот волшебства - не на столько.

На каком ветру следует постоять, чтобы волшебством этим заразиться? Мне просто нужно чтобы кое-кто подзадержался немного.

Читать на Вьюи...

Новые люди появляются неожиданно, вдруг. Постепенно – они перестают быть новыми, оказываясь совсем уж рядом. Удивительно, но желают остаться – сами. И с каждым, каждым новым человеком связана и новая история, новые приключения, и всё, что происходит, уже происходит с вами, это ваши общие решения приводят к вашим, общим историям, общим шуткам, общим переживаниям. Новые люди появляются, а вместе с ними появляются и все эти маленькие, незначительные события, мелочи, которые вам начинают доверять. Стены, огораживающие вас от других людей, начинают медленно рушиться, вы постепенно открываетесь друг другу, рассказываете то, чего не рассказывали никому, обсуждаете вещи, которые никто другой бы не понял.
Постепенный допуск людей новых в иной, узкий, закрытый круг, постепенное узнавание друг друга. Оно ведь начинается с маленьких, совсем крошечных, почти незначительных вещей. Все эти первые разы. Первый раз, когда человек сам раздевается перед вами, без вашей лихорадочной помощи – а именно сам. Неуверенно, поспешно, или, наоборот, доверчиво, по-домашнему. И, когда вы решаете посмотреть какой-нибудь фильм с печальной концовкой, первый раз перед вами плачет. Когда рассказывает вам о своем детстве: любимые деревья, секретные местечки, придуманные детские игры. Когда говорит о своем самом первом друге детства, которого потерял. Когда признается вам в своих неосознанных, иррациональных страхах, вроде боязни темной парадной по вечерам или страхе перед большими волнами. Когда впервые рассказывает вам свое самое любимое стихотворение; без неловкости, а плавно, будто читает его сам себе. Когда вы начинаете запоминать, сколько ложек сахара он кладет себе в чай или кофе. Когда он рассказывает вам что любит и объясняет почему. Когда дает вам почитать свою любимую книгу. Когда впервые, ночью, не сомкнув глаз, слушает как вы рассказываете ему о своем детстве, о своей первой собаке, о родителях, о страхах уже не прошлых и не глупых, смешных, вроде живущей в сливе в раковины огромной рыбы, а о страхах нынешних, серьезных, доступных только взрослым. Когда в первый раз делится с вами планами на будущее, неуверенностью. Когда принимает ваши мировоззрения и позволяет им слиться со своими. Когда в первый раз при вас теряет над собой контроль, с трудом внимает попыткам успокоить, злится – не на вас, а абстрактно – и когда, все-таки, благодаря вам, успокаивается. Когда рассказывает что чувствовал, когда вы увиделись в первый раз. Рассказывает – как чувствовал во все последующие разы с вами. Когда рассказывает о тех людях «до вас», которые, возможно, тоже все это слышали. Когда делится первыми влюбленностями. Когда вы постепенно начинаете замечать, что узнаете все. Все отношения: к холодной и теплой погоде, к дождю, снегу и яркому солнцу, к языкам и странам, к другим людям, к животным, к любимым вещам и к вещам, которые больше перестали быть нужными.
Когда вы постепенно начинаете замечать, что вам рассказывают все, что вам доверяют, то вы должны понимать, что что-то такое случилось, произошло, что вдруг, вы оба, выбрались из большого, красочного корабля с новыми людьми и перебрались в небольшую такую лодочку, где помимо вас – либо еще один-двое, либо вообще только вы вдвоем, лодочку, в которой люди только те самые. Свои.

Читать на Вьюи...

Я ведь могу рассказывать тебе истории, пока не наступит утро, но утром придется вставать, утром проснутся корабли, мы не можем не закрывать глаз до утра. Ты можешь спать со спокойным сердцем, никто никуда не уйдет, и потолок тоже ни на кого не обвалится. Давай спать.

Знаешь, почему в комнате так светло? Нет, это вовсе не из-за луны, как бы она пробилась сквозь задернутые шторы? На самом деле, ты уже давно спишь, а тебе в глаза светит приборная панель твоего корабля. И не одного из тех, которые спят в порту, а с металлическими боками и без кормы. Иллюминаторы закрыты, выключен общий свет, и только голубоватый, и, ты прав, совсем как лунный свет оставляет следы на полу и на твоих закрытых глазах. Ты путешествуешь уже давно, и сейчас сможешь вспомнить в какой по счету галактике только если откроешь бортовой журнал. Хотя, ты помнишь ее название, которого у нее и нет толком. Вообще, совершенно обыденная ситуация. В последнее время стали открывать столько новых галактик, что дать название каждой - где взять столько названий. Так что галактика, сквозь которую ты пробираешься пока только одиннадцатый день, носит каталожный номер Б96 и, на первый взгляд, не обладает совершенно ничем примечательным. Несколько заброшенных планеток, и, если верить справочнику, готовое вот-вот сдаться и потухнуть солнце, которое, конечно же, и так куда холоднее нашего, земного. И звезд здесь куда меньше, это ты тоже заметил. Пару дней назад несколько часов проторчал у одной, крошечной, но достаточно яркой, уповая засвидетельствовать образование суперновой, но, оказалось, звезда, будто бы как раз ждала зрителей, только испустила вялый дымок и потухла, задев борт твоего корабля тем, что от нее осталось. Вообще, галактика, по подсчетам компьютера, уже должна была подходить к концу, и, пока ты спишь, и приборная панель мешает тебе, перемежая твой сон глупыми ощущениями светящей в оконо луны, ты как раз огибаешь последнюю планетку и еще пара дней и система Б96 вновь будет покинута до следующего, случайно забредшего путешественника.

Так что просто накинь на голову одеяло, чтобы свет тебе не мешал, и, через пару дней, уже будешь где-то совсем в другом месте.

Читать на Вьюи...

Бложик переплывает одно море и направляется в другое.

Читать на Вьюи...

Я успела собрать совсем немного таких моментов. Но зато они точно те самые, потому что совершенно не изглаживаются из памяти, оставаясь все теми же самыми. Когда лежишь на полу, смотришь поверх его плеча за окно, чтобы хоть на секунду отвлечься, и понимаешь, что что бы ты сейчас не чувствовала, о чем бы не сожалела – ты находишься в той точке, которая происходила – и будет происходить – с тобой всегда. Тебе не впервой, ты просто успела забыть. Каково это, чувствовать нечто такое? Очень неопределимо, если честно. Сложно решить как стоит к этому относиться, выходит только прикрывать глаза и махать рукой, отпускать на самотек.

Интересно, взрослит ли подобное? В теории – должно. Обязано выбрасывать тебя в серьезную, полную ответственных решений жизнь, должно встряхивать. Хотя бы что-то менять. Но ты становишься не лучше, это точно. Разве что хуже, потому что справиться с чем-то таким в пару дней – совершенная насмешка. Справиться с этим самостоятельно – тоже больше, чем непросто. Поэтому ты вдруг погружаешься в это примитивное, известное с самого создания, полное совершенно объективно гендерных эмоций. Нехороших хотя бы по той причине, что новых для тебя. Не свойственно. Все это скучание, и когда разум полнится только одним, и чтобы сублимировать эту энегрию, нужно отвлекаться, а отвлечься не выходит. Все мысли крутятся вокруг одного человека, и это странно, незнакомо, настораживающее. Где все те мои истории? Куда делись все люди, которые провели бок о бок со мной столько лет? Как я буду без них, и, главное, почему я справляюсь – без них? Зачем я тогда позволила себе окунуться в это, если знала, чувствовала, что живой – не выберусь. И что познаю, как это лежать на полу и хрипеть, притворяясь раненой ланью, и не уметь встать. Надо оно мне было? Вестимо, что так. Ибо человек по природе своей любопытен, а уж если он женщина. Так что упивайся теперь отсутствием. Людям ври, ладно хоть себе перестала. Грусти, думай об одном, не пиши, ничего не учи, все роняй. Неуклюжая, наивная. Хорошо хоть силы остаются на что-то надеяться. Потому что с каждым днем, я чувствую, как мир отплывает все дальше, и вера в то, что это было разумным становится все более призрачной. Я не начинаю жалеть. Я начинаю переживать.

Очень не хочется нам, таким главным людям, чтобы кому-то вдруг становилось все равно. Мы же должны иметь значение, иначе как мы продолжим жить?

I’m starting to question everything. Вот черт.

Читать на Вьюи...

Но дело-то в том, что вечности теперь длятся не так долго как прежде.

Но это, пожалуй, следует все оставить, потому что декабрь завершается, он завершается, слышите. И в городе все тает, но это совсем уже не важно, потому что вот они, 4 часа по москве до нового года. До января.

Самое смешное - что приходится уточнять, что по москве. Ведь у кого-то, наверное, уже вот вот, уже не за спинами новый год, а в самые уши дышит. Чертовы расстояния, вы бы знали. Хотя вы, конечно же, знаете.

Вот просыпаешься так с кем-то близко близко по утрам, кто-то не отпускает тебя пару дней ни на секунду, кто-то смотрит с тобой на первый, самый первый снегопад на поребрике у восстания, а потом ты знаешь, что еще один час - и у этого кого-то уже новый год. Новая жизнь у него начнется раньше твоей. А тебе придется поболтаться в своей, старой, с истекшими вечностями еще часа три.

С наступающим, мой свет, с наступающим, мой летний день, моя самая долгая ночь, с наступающим. Поверить не могу, что он наступит у тебя уже всего лишь через полоивну часа. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не смей больше никогда грустить. И даже скучать. Я все сделаю за нас двоих.

А теперь и вас, пробравшихся через сердечный развал и добравшихся до этого абзаца тоже с наступающим. Пускай вы будете самими счастливыми, пускай глаза у вас будут самыми яркими, и бумажки в бокалах сгорают до самого тла, а потом сбываются. Пускай вы будете самыми красивыми, хотя, глупо, вы и так они есть. Не смейте грустить, не смейте вспоминать что было не так, знайте, пожалуйста, что кому-то - не все равно. Что кто-то желает вам всего падающего снега на свете. Ведь все все равно всегда будет происходить, и вечности будут заканчиваться, но будут начинаться другие, и, кто знает, вдруг однажды одна из них продлится до самого конца. Да нет же, я знаю. У вас будет такая вечность, которая действительно никогда не закончится. Обещаю.

С наступающим вас, будьте, пожалуйста, так веселы, так легки, что даже оборки на ваших платьях окажутся самым настоящим снегом. Доставайте скорее декабрь из-под подушек и из сгибов локтей - и отпускайте его. Почувствуйте, пожалуйста, насколько все будет хорошо.

С наступающим вас.

Читать на Вьюи...

Но, пока ты не кит и не слышишь что я шепчу, уткнувшись в твое плечо, то я могу не переживать и выговаривать всё, что не могу перестать ощущать. Сейчас, будь ты здесь, я просила бы тебя о том же, о чем просил когда-то давно какую-то свою женщину Бодлер, и который делал это, конечно же, слаще и ласковей, но не думаю, что искренней.

Позволь мне долго-долго вдыхать запах твоих волос, прятаться в них от настигающего ветра и прикрывать ими свои глаза, чтобы спастись от песка и гальки.
Позволь моим губам касаться твоего плеча и чувствовать, как твои волосы оплетаются вокруг плечей уже моих, как они превращаются в соленые волны, что бьют меня о причал, как они застилают мои глаза, как они пенятся и лижут мои щеки. В шторме твоих волос я слышу твой тихий голос, рассказывающий мне тексты всех колыбельных на свете.
Я буду дышать твоими волосами, тянущими меня за руки - вниз; я позволю им стекать по моему позвоночнику и путаться в моих пальцах, буду смотреть, как они паутинкой липнут к твоим теплым губам. Если бы только знала, что я чувствую, когда ты склоняешься к моему уху, собираясь что-то сказать, и твои волосы на секунду застят мне глаза. Ради их аромата, я стала бы путником, прошедшим насквозь пустыню, чтобы потом припасть к твоим волосам и дышать ими, как дышат в последний раз, хотя и в последний не дышат так.
Твои волосы будут корбалем, качающимся на волнах, а я буду на палубе, ждать девятого вала и надеяться, что девятого вала не будет, потому что зачем бы я пожелала спасаться с этого корабля.
Позволь мне кутаться в твои волосы, как в покрывало, позволь заваривать их вместо чая, позволь надевать их вместо шарфа, позволь мне долго-долго вдыхать их запах: мыло, дым и липовый мед; запах утрированных вещей, горячего солнца, мокрого моря, сладкого меда.
Позволь мне заплестить в твои косы, позволь мне дышать тебе в плечо, позволь мне чувствовать, как твои медовые, сладкие волосы протягиваются по моим венам, вливаются в мои сосуды, переплетаются с моим солнечным сплетением, опутываются вокруг ребер, проскальзывают вверх по горлу и, наконец, выбираются наружу, перемешиваясь с моими ресницами.

Читать на Вьюи...

Отбросим в сторону, что никто его еще не чувствует, неважно, что снега нет и то, что город еще не успели украсить. И ничто, что заставляло чувстовать вас покинутыми, оставленными, одинокими весь ноябрь более не имеет значения, потому что декабрь вот он, здесь, дышит в ваши шеи и гладит по волосам. Выгляните на кухню, и, возможно, декабрь будет и там, весь такой домашний и заваривающий вам чай. И весь следующий 31 день он будет на ваших подушках у ваших щек, он будет за окном, когда вы станете вставать по утрам и зажигать свет, он будет провожать вас всю дорогу до метро, появляясь то там, то здесь рождественскими горках в окнах, гирляндами на витринах и, может быть, снегом.

Год, целый, бесконечноый, огромный год завершается. Он завершается, слышите? Что с вами за этот год случилось, о чем вы не можете забыть и сейчас? И нет, не нужно о плохом, не смейте. Оно - не имеет значения. Я уверенна, что у вас был волшебный год, он наверняка таким был и вы сами в этом убедитесь, если сейчас вспомните только замечательное, а не все прочее. Кто-то, возможно, впервые влюбился - и не важно, как это закончилось. Кто-то куда-то переехал - это всегда хорошо, что бы вы не говорили. Кто-то кого-то целовал или даже любил. Кто-то понял, что молод, и пользовался этим напропалую. Кто-то прочитал что-то замечательное. Всё это - хорошие вещи, вещи, о которых вы должны вспоминать весь декабрь, чтобы он завершился как и положено, чтобы ни одного дня в тридцатиодном со слезами и прочим. Поднимайтесь с пола, дышите, забывайте о прогалине в легких и, главное, почаще выглядывайте за окно, потому что вот-вот пойдет снег.

Он, конечно, никогда и не прекращался, но теперь он пойдет у всех, и вы увидите его, я обещаю. И, если и не сейчас, то когда-нибудь потом, вы точно поверите мне, что этот год - был лучшим, который у вас был. Не считая, конечно следующий.

И все остальные.

Читать на Вьюи...

Люди, мы привыкаем ко всему. Сначала - я привыкла к тебе. Потом - скучала так, что, не думаю, проходила хотя бы половина часа, чтобы я не вспомнила о тебе, не поговорила с тобой, не обняла тебя и прочее. Половина часа, скажете вы. Что это, вот если бы каждый момент бодорстования. Но нет, половина часа - это больше, чем возможно. Это и так слишком. Разум не отдыхает, он ищет тебя везде, вспоминает, пытается разглядять остались ли следы от твоих ладоней на шее. Но чтобы выработалась привычка нужен всего лишь 21 день. И столько как раз и прошло и, кажется, я начинаю привыкать. Жить - и без тебя. Пол часа становятся часом. Уже лучше.

Зато, у меня появилось время, чтобы открывать новые вещи. Пока тебя нет - я же должна что-то делать. Так что я узнала, как стоит возвращать, какзалось бы, уже навсегда утраченную, прежнюю, яркую, безграничную любовь к языку. Нужно найти что-нибудь волшебное. Я нашла Бодлера. И, пока сидела на кухне и прикладывала к приглашению к путешествию мелодию - создала себе не только колыбельную, но и волшебство вернула. А, может, наоборот, и просто прошло достаточно времени, что теперь, когда Бодлер сам перекладывается в колыбельные, это всего лишь значит, что ты начинаешь погружаться чуть глубже, слегка тонуть, понимать, именно Понимать.

Но все это не интересно. Постепенно час - становится количеством времени, которое длится пара. Потом - будет больше. А потом - декабрь. Декабрь, когда ты приедешь, превратишь меня вновь в тот, курящий, пишущий письма, лежащий на полу хлам, и уедешь. А мне - опять терпеть 21 день?

И я бы каждый этот день учила какое-нибудь стихотворение - но ведь как, если на запоминание отводится лишь половина часа, а потом - везде ты.

Читать на Вьюи...

Почему каждый день мы просыпаемся, а мир остается прежним. Наш маленький, сделанный из черного дерева, эгоцентричный, включающий в себя только нашу кровать, наш пол, наш чайник на плите, нашу дорогу до института, наше пальто и только наше восприятие мир - почему он не кружится, почему остаётся на месте, даже если и происходит что-то весомое. Казалось бы, самое время центру тяжести сместиться на других людей, а кому-то наверху давно пора взять наш город и слегка потрясти, чтобы снег, все-таки, пошел.

Говорят - вырастешь и поймешь. Но мы же почти выросли, а всё, наоборот, начинает становиться совершенно бессмысленным, потому что приобретает очевидный и явный смысл (чушь какая). Я ни в чем не могу больше находить причин, чтобы как-то оправдать эти свои заученные передвижения от кресла к столу, от чайника к стулу и так далее. Когда ты взрослый и когда ты это понимаешь - мир тускнеет. Потому что ты начинаешь понимать, что чувствуешь и почему, и находишь для этого совершенно очевидные поводы. И уже не бывает весело, если у кого-то свитер надет на левую сторону, и не бывает уютно, если ты в комнате с холодными батареями и тусклыми лампами, и грустно тоже ни с того ни с сего не бывает, всему находится причина.

Как будто ты вдруг вырос, и у твоего сознания отобрали краски, или, наоборот, вручили что-то вроде инструкции по использованию, так что ты уже не мечешься от бессилия понять, почему чувствуешь все подряд, а вчитываешься в инструкцию и находишь причины.

Если я скучаю - то по тебе. Причина: ты. Предпосылки: чай заканчивается медленнее, как и мой шампунь, ведь я пользуюсь им одна; сигареты - пачка на три дня, раньше - было меньше; одобрение шуток, то есть смех, только в виде интернетного ахаха; разговоры приходится печатать; резинки твои для волос, которые я продолжаю находить в самых немыслимых местах. Если я смеюсь, то причина: люди. Предпослыки: их шутки, мои шутки, общие шутки, глупые истории. Если я не ем, то причина - не голодна. Предпосылки: ела вчера, слишком слаба и ленива, чтобы поднять что-то тяжелее чайника. И так далее.

Все становится простым. Объяснимым. А если что-то не выходит объяснить, можно развести руки и сказать любое слово, и оно подойдет. Люди, ноябрь, время такое, просто темнеет рано и тд.

И ведь мы же должны меняться, как и мир. И мы-то меняемся, но мир остается тем самым, нашим. А мы вырастаем из него как из прошлогоднего пальто, он жмет нам, становится маловат. Или - наоборот, слишком широк, слишком огромен, чтобы вместить нас, слишком уж взрослых. И что если мы все говорим, говорим - а ничего не вернем уже. Ни зимы той, ни того самого снега, и чая того уже нигде не купим, и пол нам кухонный покажется слишком холодным, а чашки - слишком глубокими. И дверь в комнату придерживать не придется, чтобы снег не повалил оттуда и не затопил нас. И только представь, мы будем одни в этой большой и пустой квартире, в той же самой - а теми же самыми уже не будем. Не будет потолок на головы нам падать, и пол разверзаться, и сердце обрываться и падать в изножье кровати не будет, и я перестану ловить себя на мысли, что прекрасна - именнно ты, и что заканчивать всякое предложение я могу твоим именем, а речь все равно останется осмысленной.

Так, может быть, ты все-таки сможешь объяснить мне - почему. Почему мы так невовремя становимся взрослыми. Ведь пара недель еще до декабря осталась, мы почти дотянули, почти добрались.

Как хорошо, что я успевала все это записывать. А то выйдет как с лимонами. Перестанешь их любить и будет уже все равно, что любила. А так я хотя бы смогу вспомнить - как.

Там, вообще-то, все совершенно снежно, то есть засыпанно, чтобы понятно было не всем, то есть никому, толком, кроме нас. Но я расшифрую. Пока я помню как это делается.

Читать на Вьюи...

Так далеко, что утро становится поздним вечером, если ехать к тебе, и асфальт меняет цвет и встречающиеся на пути люди всё больше с другим цветом волос, и даже часы на руке приходится подводить.

Не о чем тут рассуждать. "Как оно, все-таки, случается". Случается - само. Никогда не ждешь, хотя, конечно, решаешь все сам, и то, что решаешь - то тебя и приводит ко всякому, и да, иногда приходится стоять посреди улицы поздним вечером, мерзнуть от ветра с реки, но в метро не заходить, пока ощущение что ты где-то неясно где тоже, почему-то, стоишь и никуда не идешь.

А еще "далеко", это когда приходися злиться, швырять ложку в кружку с чаем, обжигаться кипящей водой, делать все громко, со стуком, хлопать дверцами шкафов, ручки на стол кидать, шуметь, чтобы слышать хоть что-то, отвлекаться. Замирать над дымящей кружкой и дышать паром, жгущим скулы, пытаться как-то успокоиться, достичь одного из перевалов, где потише и "далеко" выходит воспринимать как нечто пересекаемое. Но, если и выходит, то настолько ненадолго, что даже не стоит обожженых скул.

Это же невозможно. Несколько дней подряд не отходить от кого-то ни на шаг, постоянно знать, что если стоишь в кухне один спиной к двери и даже в окно смотришь, то, проходя мимо, подойдут и обязательно обнимут. Хотя бы дотронутся, потому что несколько дней слишком мало, чтобы не касаться друг друга реже, чем постоянно. Невозможно несколько дней не спать по ночам, обманываясь, что и не хочется, но просто понимая, что потом поговорить уже не выйдет, и иного ничего тоже не выйдет. Невозможно несколько дней вот так вот жить, а потом наклоняться над чаем и знать, что никто не подойдет и не одернет, не потянет на себя и тд.

И приходится обнимать друзей дольше положенного и вообще приличного, просто стоять и обнимать каждого по очереди в течение дня в коридорах все десять минут перерыва, просто чтобы хоть как-то, кем-то прикрыть трещину, которая уже целая пропасть, которая со своей гравитацией и черными дырами, которая от груди - до самых лодыжек, и которая ничем не заполнена кроме городского неона.

Вот вам и далеко.

Читать на Вьюи...

Вот так заканчиваешь бесконечный день где-то в семь, выходишь из института - а уже смеркается и поднимается ветер и дождь накрапывает, а ты спешишь не домой - а успеть что-нибудь перекусить в том центре на обводном, где есть столы - у самого окна на пятом этаже, и можно наблюдать, как темнеет и фонари зажигаются и люди домой спешат, и просто разговаривать. По-взрослому, хотя и о глупом, студенческом, простом, но важном. Потом домой возвращаешься, а кому-то из друзей не спится на том конце города, и к тебе приезжают, просто чтобы выпить чаю, покурить и тоже поговорить, а утром вместе пойти на пары.

Просто спокойно все. Изредка. Скорее всего из-за того, что часто застреваешь в городе, когда начинает темнеть. Очень важно идти куда-нибудь, например, по лиговскому и видеть, что небо позади нагоняет тебя, смеркается. Это уютно. И хорошо вообще. Мало что тревожит, кроме людей, с которыми можно поговорть почти шепотом, потому что не хочется тратить энергию на громкие убеждения и даже смех. Или видеть, как тебе пишут откуда-то очень издалека, из красивого, огромного города, который живет, дышит, и который полон праздников, вина, сигарет и людей, а пишут тебе, повторяют, что ждут тебя. У людей - путешествия, мир под ладонями - а они, такие глупые, думают о тебе. Разве не хорошо?

Хорошо. Спокойно. Равновесие в каждом жесте. Рассудительность. Но ни в коем случае не скучная взрослая - просто, слегка повзрослевшая. И это пройдет вместе с октябрем, всегда проходит, но вот именно сейчас - даже пишется о простом и просто, и скучно, и обыкновенно, потому что вот вроде бы ничего вообще не происходит. Но просходит все самое главное.

Нас накрывает волнами спокойствия, тишины, крепчающей дружбы, и какой-то только обещающей быть любви, которая, конечно, превратит все это в штормящий снегом, трясущий руки волнорез или что-то подобное. Но вот пока - только пока - все хо ро шо.

Я сообщу когда банку потрясут и опять повалит снег, и валерьянный запах смешается с еловым, и пол опять закачается, а потолок станет падать, погребая под собой все что было вообще спокойного и уравновешенного и станет очень нелепо все это перечитывать и думать, вот так история. Неужели когда-то я умудрялась чувствовать себя как-то вот так.

Читать на Вьюи...

Sorrow found me when I was young
Sorrow waited, sorrow won
Sorrow they put me on the pill
It's in my honey, it's in my milk

Don't leave my hyper heart alone on the water
Cover me in rag and bone sympathy
'Cause I don't wanna get over you
I don't wanna get over you

Sorrow's my body on the waves
Sorrow's a girl inside my cake
I live in a city sorrow built
It's in my honey, it's in my milk

Don't leave my hyper heart alone on the water
Cover me in rag and bone sympathy
'Cause I don't wanna get over you
I don't wanna get over you

Don't leave my hyper heart alone on the water
Cover me in rag and bone sympathy
'Cause I don't wanna get over you
I don't wanna get over you

___________________________________________________

Ты же знаешь, что нас ждет еще очень много октябрей? Ты же знаешь это? Не нас - нас, но тебя и меня и всех остаьных людей что живут сейчас в тех городах, в которых мы, и в тех городах, в которых нас нет, и даже в тех, в которых нас никогда и не будет. Но сентябри всегда будут заканчиваться и октябри всегда будут наступать. Потом уже даже не для нас.

И ветер всегда будет сбивать с ног, и всегда мы будем простывать к началу октября и дышать на ладан, и ждать пока горло пройдет само, пока голос вернется и глаза слезиться перестанут. Хотя, опять-таки, при чем тут простуда, не в ней дело.

Голоса у меня нет - потому что не разговаривали мы так давно, что закрываешь глаза и шепчешь вслух "вот и голос мой вернулся", но он все не возвращается. И голова кружится, потому пора перестать покупать сигареты вместо еды. И глаза слезятся, и ноги дрожат, и хочется обнять себя так крепко, чтобы прийти в равновесие - но все это уже было сказано.

Уже за двенадцать и приходится уговаривать себя пойти спать, потому что после двенадцати не происходит ничего хорошего, если ты дома один и никто не позовет тебя на кухню пить чай.

Вот похриплю, посиплю, позволю глазам послезиться еще завтра - уже сегодня - а потом все. Потом у всех наступит октябрь. И у нас тоже.

Читать на Вьюи...

Столько хороших слов можно найти, чтобы не называя месяц все-таки его объяснить: пальто, шарф, дождь, та песня у грин дэй, чай, надо бы купить перчатки, ветер мне сегодня утром запутал лист кленовый в волосах.

Говори, говори, говори. У тебя получается. Смотри на меня сколько хочешь, я на некоторое время даже поверю, что тебе не хочется отвернуться, но вообще-то в таком случае дело все в том, что я тоже могу смотреть и ни в чем не признаваться. Вот бы и на все остальное хватило решительности.

Приезжай. Приезжай, будем обниматься и пить много чая. Я одолжу тебе шарф. И сигарет. И спою что-нибудь, если попросишь. И расскажу обо всем, даже о том, чего не знаю - а ты будешь верить. Потому что дрожь - не проходит. И горло свербит, и глаза слезятся, и щеки горят. И да, я простыла. Но все не поэтому.

Вот бывает так, что некоторым людям сложно сказать другим людям, что * ***** ****. То есть никак вообще, не срывается с языка, хотя всем телом чувствуется. Знаешь, что эти несуразные люди делают тогда? Пытаются объяснить, не говоря. Вот у меня есть книга, которой уже около восьми лет, и прочитать я ее за эти восемь лет успела больше двух десятков раз. Сейчас эту книгу не купить, старая она, глупая, о ней и забыли все. Может, в интернете и можно найти, но даже в этом я сомневаюсь. Замечательная книга, у каждого такая есть. У нее на каждой странице после восьми лет усилинного перечитывания осталось какое-то напоминание: капли чая, песок с какого-нибудь пляжа, потеки от воды в ванной и прочее. Есть у меня такая книга, но я хочу чтобы она была у тебя. Вот возьми, прочитай, а потом оставь себе. Потому что я пытаюсь тебе объяснить кое-что, но не могу сказать по-другому.

Солнце уже не такое горячее, но почему оно жжет мне глаза каждый раз когда я подхожу к дому и думаю, что кто-то курящий у подъезда - ты.

Хватит, пожалуйста. Приезжай. У меня есть для тебя книга.

Читать на Вьюи...

А вчера из-за дождя небо было слишком светлым, а окно в аудитории слишком чистым - так снег шел целую лекцию, не помню даже, о чем она была.

Но я не о том. Все забываю оформить в отдельную мысль тот замечательный факт, что как же неплохо удается проводить осень, когда знаешь, что где-то тебя ждут просто чтобы обнять. Или не просто. И этот факт тоже неплох.

Вот идешь ты по улице в своем городе, и сентябрь заканчивается, дождь начинается, у людей зонты - у тебя нет, шарф недостаточно теплый как и пальто, и руки мерзнут, и песни хорошие в наушниках, и люди смотрят на тебя, как и ты на них, и никак особенно не думают - а ты идешь и знаешь, что холодно, ветер и дождь, и к парам нужно готовиться и есть не забывать и вообще столько всего, но ты, просто обычный ты, идешь один по улице и знаешь что кто-то где-то тебя ждет. И что если бы был ты чуть более отчаянным - мог поймать первый попавшийся автобус просто потому что скоро октябрь. Тебя ждали в сентябре, но будут ли еще потом?

И ведь будут, можешь даже временно не приезжать.

Слишком кружится все вокруг друг друга в последние дни. Постоянные намеки, что нужно уезжать, потому что ведь ждут. Приходится даже ставить глупые цели: не пропускать пары, волосы растить и ехать туда, где ждут. Чтобы не отвлекаться. Но не отвлекаться не выходит. И поэтому снег идет повсюду и не заканчивается, хотя до зимы еще столько пар, столько не выросших пока волос и так далее.

Нет ничего хуже чем застывшие на ком-то одно девченочки, говорю вам. У нас и бложики поэтому. Вот так почитать - так что изменилось за год? Разве что снег опять не пошел. А так - все думаем об одном - вот бы обнимали нас, засыпали с нами, на кухонном полу с нами сидели и чай пили, и разговаривали, и целовать никогда не прекращали.

Даже сублимировать нечего. И написать поэтому что-то стоящее не выходит.

Только вот. Жди меня, пожалуйста, еще до декабря, пока не пойдет снег. Ведь так хорошо знать, что наступает зима - а где-то тебя ждут.

Читать на Вьюи...

Трясет вас за плечи, напоминая, что вот, просила же жизни и воздуха - так дыши же, живи, делай всякое и не спрашивай себя "что ты творишь, сумасшедшая, как ты потом из этого выберешься". Увлекай себя всем подряд и всеми подряд, чтобы оставались силы прийти домой, сделать что надо на пары и спать до следующего утра. Чтобы не успевать подумать, осудить и попросить жизнь притормозить, ведь ты же сама просила об этом, так что теперь, забирать все назад?

Мне вот, например, чтобы запомнить что-то, нужно, чтобы оно было ярким, не таким как всегда, отличающимся, как абзац в книге, который перечитываешь дважды, или вообще что-то, что достойно абзаца в книге или минутного момента в киноленте, как забираться в кузов пикапа в тоннеле. Я вот помню, что успела потанцевать джаз на середине проезжей части в финляндии, успела плавно перейти от разговоров о докторе кто до космоса вообще и цитировании и.б. на крыше с вином в половину третьего ночи, успела перелезть на другую стоорону моста что у эйфелевой, потому что там есть широкий такой парапет и можно даже не упасть, и попить вина именно на этом парапете. И еще некоторые вещи, которые не должны упоминаться.

Но дело в том, что я не знаю, как ко всему отношусь. Людям о таком рассказывать не могу, но молчать тоже сложно до того, что ладони жжет, поэтому успела купить себе тетрадь и исповедаться ей уже тысячу раз. Знаете. такого типа тетрать, когда ни запятых, ни букв заглавных, ни ярких метафор, ни слов вроде "горчее солнце разливается в моей груди, когда я вспоминаю о тебе и гаснет, когда вспоминаю, что тебя здесь нет" - а просто чистые, оголенные эмоции - девчачьи, полные самокопаний, сожалений, впечатлений, чувств глупых, которые и людям своим наедине не скажешь и даже себе шепотом. Время от времени каждому нужна такая постыдная тетрадочка, просто чтобы не так ныло по всему телу невыговоренное, натерпленное и прочее.

Даже сейчас вот - молчать сложно, всего рассказать нельзя, а потому получается такой никому нелюбопытной пост, без всяких интерсеных историй, люовных переживаний и прочего. Просто неясные дамские чувства.

Не люблю когда такое наплывает.

Читать на Вьюи...

Где взять не усталость, а бесконечную способность говорить, ехать на поездах ночи без сна, пить столько вина, что можно было бы утопить в нем Венецию, а на следующее утро идти на пары, надев любимые туфли, словно и не было ничего, словно не ты спасала моряков в лодках без паруса из винных рек и не ты терялась в линиях васильевского острова, но всегда, почему-то, находила дорогу до Невы.

Что делать, если впереди - неделя, за которую нельзя, неположено устать, неделя путешествий, чужих диванов, парижских баров и пабов, дешевых перелетов из европы в европу, людей, разговорников, конечно же - вина и, предположительно, никакого сна, потому что если спать негде, то ты просто не спишь. Но что делать, если я уже, уже, даже за пару дней чувствую ту усталость, которая всегда моя, интровертивная и сложнообъяснимая, апативная, т.е. что я буду делать без моего необходимого дня после людей-людей, чтобы прийти в себя путем непокидания комнаты? Вот бы поменять интро на экстра на хотя бы недельку, чтобы не мешало ни что.

Но, если с этим можно разобраться, можно пережить и, в принципе, у меня еще ведь будет бесконечность, чтобы побыть одной, то что делать с тем, что

а как же ты? Ну, конечно, ты же помнишь, что даже если это эссе по философии, я все равно не удержусь, и упомяну между строчек тебя, так что же говорить до меланхоличных дневничков. Так вот, мы, конечно, держались половину лета, она была нам даже нужна, дала в руки уверенность и все прочее, но теперь, теперь-то, когда ты, вся такая моя, целуешь меня в затылок на эскалаторе, чай пьешь опять на моей кухне и выкидываешь пауков за дверь, пока я, паникуя, забираюсь с ногами на стол, теперь - что я стану делать? Теперь, когда ты иногда говоришь такие страшные вещи, что я чаем давлюсь и ломаю грифель карандаша - а ты не осознаешь даже, не думаешь, просто упоминаешь вскользь - и как я будут теперь/опять?

Нет, ты, конечно, будешь со мной, и, когда я буду рисовать бутылки вина, чтобы тетрадка выглядела просвященнее, ты будешь сидеть за моим плечом и дергать меня за волосы, повторяя что-нибудь бессмысленное, вроде "посмотри, какой рассвет" хотя не пробьет еще и двенадцати, и на всех улицах ты тоже рядом будешь, да о чем я, даже когда я буду немного пьяна ты будешь по-прежнему проходить со мной эту дорогу до дома, смеясь и отвлекая меня ерудной, даже учитывая что дом в этот раз будет просто чьим-нибудь диваном

и так что ладно, ладно, давай оставим тот факт, что глупо все до абсурда, и то что "плывем" мы обе и становится заметно, уже давно всем всё заметно, люди же не всегда так восхитительно слепы, они видят, просто часто замолкают на время, но еще недолго - и мы-то будем все такими же, а вот они

То есть это же неперонисимо, хочу уже свернуть все к черту, но не выходит замолчать, пока внутри все кипит и подгонятся потоками крови к горлу, топит глаза и оставляет руки холодными, так как и нужно, я же забыла сказать, что вновь, вновь, долгожданно холодно и время клонится к октябрю, а там будет и снег и чай и еловые иголки в гостиной и на всех наших свитерах и мы опять сможем повторить все, что делали в прошлом году, мы же и дня не пропустили, даже когда температурили то по-очереди, то вместе.

Вот люди, думаю я, пока пишу слабосердечный и сладковатый хлам, который нужно держать в себе. Вот так люди. У них впереди - впечатления, поездки, самолеты, прожигание молодости, что так важно - а людям не надо этого всего, не надо им, им лишь бы сидеть с тобою на кухне и, каждые несколько минут выглядывая в окно, принимать отблеск фонаря на асфальте за выпавший снег. Людям бы пора задумать о будущем, работа и прочее, права получить и пары не пропускать - а люди только и думают о том, чтобы встать поближе к тебе, домой поскорее вернуться - с тобой, двери закрыть и чтобы никого вообще, кроме, конечно, тебя и вымышленного снега за окном.

Эти глупые, ничего не понимающие в жизни, бессмысленные, теряющие голову и называющие все, что с тобою связано липкими производными от слова мед и липа, предающие всё подряд люди - это я.

Ну не глупо ли?

Читать на Вьюи...

Задумывались ли вы когда-нибудь, что жизнь у нас до оскорбления коротка. Все что мы можем успеть - это получить пару профессий, сменить квартиры четыре и где-то два города или одну страну, несколько раз поменять прическу. Не больше трех лет нам дается на "молодость", когда позволяется много пить, курить, танцевать, целовать незнакомцев, возвращаться домой под утро, помогать процветать такой же молодости в деревянном нутре баров, но потом взрослые начинают смотреть на тебя с непониманием и вдруг, когда ты только и сделал, что выбрался из яркого, алькогольного, полного интеллектуальных разговоров у входа в бар периода, начинают вдруг ждать серьезных решений. Начинают возлагать на тебя какие-то надежды, вручать тебе в руки какие-то необходимые для становления личности планы на будущее, смотреть на тебя как на такого же взрослого, ждать мудрых поступков, взвешенных. Они ждут что ты вдруг остепенишься, дождешься пока построится твоя квартирка в каком-нибудь новом доме на совершенно неприглядной окраине такого прекрасного города, ждут когда ты поселишься там, купишь себе машину, чтобы поместилось еще и детское кресло. Ждут, когда вдруг, всего лишь год назад ты, насилу вырванный из прогулок по ночам, из походов по крышам, из разбитых коленей, потому что падать веселее, чем идти прямо, ждут, когда ты станешь родителем и будешь ездить со своей семьей на выходные на озеро и пить уже там, но только вино и немного, нужно ведь теперь за собою следить, а разговоры вдруг перейдут ближе к мирскому, никаких вселенских вопросов, решаемых на крыльце у бара или во дворике института, а всё знакомые, и то что ребенок недоволен садиком и слышали ли вы. А потом так протекает большая часть твоей совершенно короткой жизни и вот уже твои же дети разбирают твои же вещи из твоего же стола и находят там фотографии где ты и друзья на пороге баров, с сигаретами и бутылками вина, в темных очках и с губами, накрашенными так ярко, что на них отражается вспышка; дети будут разглядывать фотографии где ты с какими-то людьми, которых они и не видели никогда и не слышали о них, а ты целуешь этих людей и смеешься с ними, и смотрят эти люди на тебя так, будто мир крутится нимбом над твоей головой.

Так вот, никогда не приходила ли вам в голову, где-нибудь поздно вечером, такая мысль, что вся эта жизнь, которая у всех, которая короткая и все равно заканчивается одинаково, что она - совершенно не то, что возникает в образах когда кто-нибудь воодушевленный иили просто пьяный говорит "А давайте жить", верным голосом. И что если мы все хотим именно жить? И что если быть мы тоже хотим всеми?

Я вот хочу быть писателем, путешественником, художником, человеком, который бегает по траве у пизанской башни и дает пять всем фотографирующимся с вытянутой рукой для фото с клише, я хочу быть реставратором в каком-нибудь музее, хочу играть одну из срипок в каком-нибудь оркестре, хочу в том же оркестре играть на контробасе, я хочу быть фотографом для нэшнл джиографик, официанткой в небольшой кофейне в Париже, бродячим музыкантом, серфингистом, иллюстратором детских книжек, я хочу играть джаз в барах, хочу петь шансонетки в длинном платье в дешевых американских барчиках во всяких штатах вроде теннеси, я хочу учиться в оксфорде или кембридже и изучать там английскую литиратуру, или биологию, или химию, или актерское дело. Я хочу себе дом в провансе, или крошечную квартирку на Аляске, или рюкзак и палатку в горах.

Но в одного человека не может вместиться столько людей, по крайней мере не в течение его примитивной человеческой жизни, не может один человек быть сразу всем и везде, он выбирает что-то одно, чтобы хотя бы как-то успеть довести это до конца пока прах вновь не вернется в прах. К тому же у людей все посчитано, ты должен достичь переходного возраста, и вот тогда то ты можешь красить волосы в какой угодно цвет, пить что захочешь и временно кем захочешь - тем и быть, людей выбирать каких угодно, решения принимать самые необдуманные, самые незрелые. А потом ты должен вруг вырасти, и работу найти и вдруг решать все правильно и все делать и быть кем-то одним и если вдруг решишь прилечь на асфальте ночью на площади, то на тебя уже будут смотреть, как на потерявшего жизнь взрослого человека. А потом ты должен быть таким взрослым всегда, пока сам не придумаешь себе эпитафию, потому что что еще остается делать.

Я уже придумала себе свою.

"и он чает Того, Чье имя восход"

Читать на Вьюи...

Воздух становится все горячее, ночь клонится к рассвету, машины свистят тормозами, ты становишься взрослее, а потому только красивее, музыка становится только лучше, как и вкус вина, а я становлюсь все пьянее и пьянее. Теперь, когда по ночам тепло, как на юге, и я иду встречать тебя у метро и даже не беру с собой кофту, мир начинает пружинить и мячиком отскакивать от нас все выше, так что теперь, протяни ты руку, найдешь только мое плечо, но никак не крутящуюся все быстрее планету. Теперь, когда лето и я уже не топчу асфальт, а собираю ягоды, пью только колодезную воду и ложусь спать и не делю с тобою подушку - теперь все становится только ярче. То, что мы не говорим по неделям, и что кухонный пол жарок от солнца и пустует, а чайник давно не кипит и снег, увы, не идет, все это только ускоряет мир, а мне позволяет думать. Теперь, когда ты, чаще, не просто через улицы и станции метро, а еще и через несоклько городов - теперь я, наконец, знаю. Знаю, что если все пройдет (а именно так и случится), если мир остановится, если потолок прекратит падать на нас, если одной подушки станет мало, если мы перестанем пить чай, если ты перестанешь бросать камушки в мое окно, если решишь, что жизнь не длится вечно, а потому нужно спешить и побывать на разных кухнях у разных людей и опустить уставшую голову на множество чужих подушек - если все это произойдет, то утро не перестанет приходить и жить тоже никто не перестанет. Мы продолжим, как и раньше, и кто-то другой будет возвращаться с нами домой. Но знаю я не это, не думай. Пока не видела тебя, поняла, что знаю, что если не ты и не я, если не башня из черного дерева, то и никто. Не в смысле, что никогда, а просто что никогда так.

Так, что мы пьем вино, курим так много, словно спасаем всем некурящим жизнь, разговариваем иногда только друг с другом, и я не припомню, сколько месяцев я уже ни в кого не влюблялась, потому что ведь ты - мы все это делаем, но не умираем, потому что важно не это, важна ты. С холодными ладонями, в летних платьях, с губами, что липовый мед, смотрящая на меня так, будто я такая же красивая как и ты, хотя ведь нет, и никогда не смогу такой быть, такая уютная, вот оно слово, декабрьская, винная, и волосы у тебя пахнут моими сигаретами, а шея моими духами, и смеешься ты так, будто готова быть здесь всегда и гоовришь о сложных вещах так запросто, будто не о любви, а о зефире, как я не могу. Я же даже не могу тебе сказать, что

вино вино вино я давно не была без взрослых и всяких людей поблизости, чтобы то есть только с тобой, чтобы говорить как хочу и писать что хочу, но как всегда о тебе, и запятые забывать, и даже не перчитывать, потому что знаю, что слишком уж откровенно, что еще немного и напишу еще больше, еще слаще, как писала тебе помнишь ты даже не прочитала еще его, должно прийти тольок через пару дней, почта такое дело, но я писала, что если мир так жарок, то для этого есть только одна причина, мир, должно быть, ты, ведь как и иначе

вино и девушка, у которой глаза светлее, чем рассвет который через всего через часа полтора и это все, что прична сему

ты вышла то на пару минут, а я уже все написала

а лучше бы тебе сказала

будет удалено

Читать на Вьюи...

Но вообще-то, вовсе не как всегда все. По-другому. Говорили мне, что институтская жизнь отлична от всякой другой, а я считала, что где бы ты ни был, ты всегда в компании с собой - так что же может поменяться. Оказалось, что сам ты. Вчера мы выпили столько вина и всего прочего - что я не помню, когда рассвело. Молодость, сказал бы кто-то в фетровой шляпе и с тростью. Но что есть молодость, если ты только и делаешь, что прощаешься с нею?

Получается так, что сначала тебя не было тебя рядом ни с кем, а потом ты немного побыл, а потом тебя уже во что-нибудь заворачивают, или развивают то, из чего ты восстал и во что вернулся, или просто же, потом, едва пожив, ты уже понимаешь, что как бы сильны ни были твои очки, но ты не можешь больше увидеть ни строчки в книге, что держишь в руках.

Хорошо, что можно рассуждать. Замереть, прилечь на пол и просто поразглядывать потолок, посчитать, что сделал, чего не стоило бы делать, сколько успел выкинуть пустых сигаретных пачек, сколько винных бутылок, скольким людям что-нибудь написал, скольких поцеловал, со сколькими сделал больше, со сколькими провалился сквозь пол, и сквозь все эти доски и кирпичи, и соседские ковры и даже сквозь мокрый асфальт, прсто потому что слишком, слишком горячее солнце у ребер. И сколько успеешь еще тоже можно посчитать, поразглядывав потолок.

Можно решить, что не так уж и плохо все, что раз говоришь, что жизнь короткая, как веточка от яблока, то считать ее - только время терять. Можно даже решить пожить. Можно решить остаться на кухонном полу навсегда и только и делать, что закрывать окна, чтобы не напустить снега и не замерзнуть. Можно решить что угодно, разве нет.

Но сделать это очень сложно. Ведь для это придется встать с пола, голову поднять, перестать разглядывать потолок, на который словно проецируется все-все, о чем ты когда либо думал, и что с тобой когда-либо было и все, что ты когда-либо написал. На потолок проецируются люди. Те, которые твои. Они танцуют с тобой, ты поднимаешься на носочки, чтобы поцеловать их в лоб, люди разворачивают тебя за плечи, чтобы показать, как аист летит в свое гнездо, или как далеко, у самой реки, небо начинает светлеть, или что звезда над твоей головой или даже сам лондонский мост падают. Люди сидят перед тобой на балконе, и ты разглядываешь их затылки, шею и уши, и тебе не кажется это смешным, люди хватают тебя за руку и в полночь в декабре, накинув на твою голову свой шарф, ведут на улицу под снегопад, тянут за собой до самой аллеи, останавливаются на перекрестке под фонарем, целуют, говорят, что из снега потом можно будет сделать молочный коктейль, и удается им это так обыденно, словно они каждый день творят волшебство, а ты потом пишешь об этом целую огромную историю, просто чтобы хоть ненадолго выкинуть из головы, чтобы послабее стало, перестало так жечь. Люди выходят с тобой из баров и, кружимые вином, как карусельные лошадки, падают с тобой в снег. Люди говорят с тобой. Читают тебе вслух. Напевают на ухо книги. Люди рассыпаются по твоим свитерам, пальто, волосам, вещам и квартире, чтобы потом, когда уйдут, все равно остаться. Люди проваливаются с тобою сквозь этажи и выпадают где-то в океане у берегов Австралии.

И конечно же делают это не все эти люди-люди, а только ты (мед, липа, пудра, толстовки). Но это и так все поняли.

Еще 23,5 часа и можно будет встать с пола.

p.s. здесь выверенный за год плейлист/мелахолия

Читать на Вьюи...

У меня под окном сирень распустилась. Так близко она, что даже не нужно срывать и приносить домой - достаточно обе створки распахнуть, что я и делаю бесперестанно. Темнеть уже начинает только к двенадцати, как раз, когда ты возникаешь у меня на пороге или камушек в окно кидаешь, чтобы я открыла, или, если я как раз-таки жду тебя, примостившись как можно ближе к сирени, окликаешь или пару раз бездарно свистишь.

Вот бы у меня писались стихи, иногда очень хочется выразить что-то такое объемное, тяжелое для просто слов, закрутить предложения как у Уитмена или Каммингса, да что там, даже как у Гинзберга, если на то пошло, чтобы и так необъяснимое стало еще более запутанным, но хотя бы звучало как следует. Не в рифмовке слов даже дело, а в этой поэтической мелодичности, напевности, потому что всему, что царит за этими окнами и вне их - всему этому просто необходимо где-то осесть, остаться. То есть остаться в каком-то ином месте, кроме как на кончике карандаша или языка, где все чудесное будет в замершем состоянии, еще невоспроизведенном (отчасти, конечно, так даже лучше), но если бы можно было как следует все записать - я бы заточила все карандаши, которые у меня есть. Ну, потому что, стоит оно того. Можно было бы говорить, что "небо разлилось по наши ладоням воском, что я с тобой даже здесь, в этом крошечном броском баре со столами на четверых", вот только делать это, конечно, так, чтобы было понятно, что всё значит, как пахнет остывающий после жаркого дня асфальт и чем все остальные дни отличаются от тех, когда ты остаешься в центре города после закрытия метро. Можно было бы тогда объяснить, что за карусели кружатся в голове, пока я всего-то стою в прихожей и жду, когда ты одолеешь двадцать ступенек. И вышло бы объяснить, почему ближе к июню становится все равно, что комната утонет в сигаретном дыме и занавески придется стирать, потому что ведь бог с ними, лето, за окном сирень, ночь - важнее чем то, что было днем и кто там был.

Было раньше что-то, что если не ляжешь до двенадцати спать - тебя настигнет все то, что произошло, и собой ты уже не заснешь. Было, в том-то и дело. Потому что теперь, когда ты кидаешь камушек в мое окно, просто потому, что позвонить - слишком просто - я понимаю, что ничто плохое меня уже не настигнет. А потом, когда иду открывать тебе дверь, между лопатками меня настигает еще один камушек, который заставляет пожалеть, что я не пишу стихи.

Читать на Вьюи...

Уходишь из дома, когда все начинают туда возвращаться, метро закрывает свои двери, светофоры мигают желтым, воздух такой теплый, что пальто и не нужно вовсе, а жизнь, найденная в шкафчике, где стоит чай, следует за тобой по пятам и наступает на пятки, подталкивает в спину в сторону мостов, подбивает взбираться на парапеты, делать гран плие останавливающимся на пешеходном переходе водителям.

Говорят, время есть для всего. Говорят, что "всему свое время и время всякой вещи под небом", говорят, что нужно делать замечательное, то, что делается редко или не делается вовсе. И да, времени не достаточно, его не хватит на то необъятное "всё", но иногда, только иногда, у тебя находится время, чтобы в четыре с четвертью утра полежать на дворцовой площади и последить, как облака сносит куда-то на восток, как небо начинает светлеть и как постепенно, пока твой затылок все еще на каменной плитке, в самом замечательнном городе наступает утро.

Читать на Вьюи...

Вот стоишь ты в прихожей уже давно после полуночи, оторванная от спешного реферата на завтра, ждешь, пока она постучит, чтобы открыть дверь, а после - запереть. Стоишь, смотришь на себя в зеркало - в линялой футболке, волосы, растрепанные после улицы, карандаш, плавно перетекший из стрелок в облака вокруг глаз, ноги гудят от мощеных улиц и туфлей - и думаешь, что вот если бы не вот так - то и никак иначе. Не нужно расчесывать волосы, чтобы открыть ей дверь, понимаете. Это не просто разговоры, не просто ее глупая способность путаться в ветках метро, а потому всегда успевать выходить из дверей станций когда их вот-вот запрут на ночь, не просто кипящий всю ночь чайник.

Вот она приходит, принося с собой прохладный май. Стряхивает его с плеч вместе с пальто, снимает обувь, и ни слова не говорит, что у тебя облака из туши и карандаша под глазами. Идет за тобой следом, встает позади твоего стула и, положив руки тебе на плечи, смотрит на медленно создающийся реферат и ждет, пока ты выдохнешься и пойдешь пить с ней чай, ждет, понимаете, дышит в ухо и ждет. Ну и ты, конечно же, выдыхаешься почти сразу, все-таки далеко за полночь, и идешь-таки с ней на кухню. Она ставит чайник, моет какие-то оставшиеся с завтрака ложки в раковине, включает светильник на окне, не слепя ни себя ни тебя яркими лампами. Что-то напевает. Подумать только, время течет к двум часам ночи, а она - словно и нет никакой усталости. Копается в чайных коробках, выискивает что-нибудь мятное, единственное, что способно подйствовать в такой час, и о чем-нибудь мятном даже не приходится просить, вот в чем дело, понимаете.

И мир горит, разрывается ярким пламенем у меня между висками, плавится, обжигает, и я, наверное впервые за всю историю речи, не могу себе его объяснить. Просто смотрю на нее, на толстовку, в которую она одета и которая большее ее, наверное, на несколько размеров сразу, так что она то и дело подтягивает рукава до локтей и тонет в ней, тонет, и меня за собою тянет. Мы уже не выберемся ведь, я знаю, нас окружили скалы и остается только ярокь сбросить и ждать, пока ветер не переменится, пока ветеру все это не надоест, и он снесет нас на камни сам.

Обычно, я объясняю себе все. Даже самые сложные, нечеткие чувства после некоторого времени воздвигаются в единую систему. Я способна контролировать свой мир даже когда невесомость исчезает и он валится со своей оси куда-то вниз, прочь от солнца и всего такого. Но почему я тогда не могу объяснить себе этот простой, изумительно очевидный факт, что даже если вдруг Иерусалим перенесут на соседнюю улицу, я все равно не смогу уйти с кухни, пока там она.

Читать на Вьюи...

Столько всего важного, на что никто обычно и внимания не обращает. Кто-то зовет тебя по имени или ты слышишь, как твое имя называют кому-то, упоминая тебя в истории. Кто-то кладет голову тебе на плечо, и ты стараешься замереть и карандаш перекладываешь в левую руку, лишь бы не потревожить мгновение зыбкого доверия. Кто-то обнимает тебя, когда ты уже в пальто и с рюкзаком на спине, и обнимает так, что не поверх пальто кладет руку, а опоясывает ее вокруг толстовки. Кто-то узнает, что ты решаешь остаться на май в городе - и говорит - ура. Кто-то кому-то говорит, что у него есть планы, а ты все слышишь и знаешь, что планы - это ты. Ты встаешь ранним утром, а за окном уже светло и только что прошел дождь и в комнату вместе с ветром врывается запах цветущей липы, смоченной дождем, то есть тот запах, который, как ты думал, уже и не встретишь нигде, кроме как в детстве. Кто-то говорит, что вот, если бы не здесь и сейчас, и если бы не мы - то и май цвел бы бледнее.

Так что грустим. Или нет. Завариваем вместо простого чая цветущие деревья, распускаем волосы, попадаем под дождь, идем не домой, а садимся в любой трамвай, плачем в толпе на концертах, кого-то целуем и пусть кто-то целует нас, сидим на горячем асфальте на площадях, совершенно безалаберно относимся к конспектам, разбросанным по столу, всё, что захотим делаем, правда, ведь город такой чудесный и так много мая повсюду.

Читать на Вьюи...

Ладно. Может быть, у нас ничего и не будет - ни ставен, ни цветов на подоконниках, которые все равно бы спалило солнце, ибо я совершенно всегда забываю их поливать, а у тебя - аллергия. Бог с ними, со ставнями и цветами, и с кухонным полом, и с чаем, и с псом и даже с морем, что нам все это. Время - только сейчас, и если завтра или в четверг оно закончится - то и бог с ним тоже. Ты помнишь же, что "всему свое время и время всякой вещи под небом; время сетовать и время плясать; время разбрасывать камни и время собирать камни" и так далее. И наше время - здесь.

Сейчас вот: солнце. Не горячее, а потому еще пока наше. Чайки, песок у меня в рюкзаке и в пачке из-под печенья, люди, которые говорят, что нам нужно делать, и ты, смеющаяся и украдкой, пока они не видят, из-за их спин, проводящая пальцем по шее. Люди любят говорить, так пускай продолжают: советы, шутки, громкие доказательства - так громко не кричат даже чайки. Нам - что, у нас все равно не будет ничего, тогда зачем что-то считать и кого-то слушать, им только в радость тебя смутить.

Вот он - берег. В пальто, что вместо одеяла, полные карманы песка. Небо - разлитая акварельная вода, и море - не море, конечно, к морю не ходят трамваи, но нам-то какое дело. И пускай мы совсем не такие красивые, какими хотели бы быть, но иногда, очень редко, но иногда - до этого нет совершенно никакого дела. Что-то такое мимолетное, вроде косточек на запястьях становится чем-то намного более весомым, чем удачные фотографии.

Нам все равно - потому что после стольких дней, после всего сказанного, прочитанного, написанного, прочтенного вслух, услышанного, увиденного, наплаканного, насмеянного и проч. - мы все еще умудряемся забывать друг у друга ботинки и, не жалая вставать с пола, спорить, кому зажигать газ. И я тебе говорила еще тогда, когда сложно было открыть окно - и не напустить в гостиную снега, что значит "оно" - и есть то самое. И что мы не упустили и не проморгали его, и что оно не просвистело, как забытый на плите чайник, мимо наших ушей и ты знаешь как дальше, потому что я читала тебе это так много раз.

А значит - бог со всем этим, и со ставнями, и с цветами и даже с людьми - жили же мы без этого - а значит и еще некоторое время продержимся. И так что не смей удивляться, когда, однажды, мы все так же будем сидеть на берегу на твоем пальто, а тебе будет холодно, а потом чайки на несколько секунд примолкнут, и вместо солнца на нас посыплется снег.

И не удивляйся, когда в следующий раз я буду вновь тебе говорить, что вот, декабрь пришел, а мы и не заметили. Пора, наверное, доставать шарфы.

Читать на Вьюи...

У горла, как зимняя простуда, жгут невозможные люди, в которых ты влюбляешься, да да, и еще так сильно - что мир и не мир уже вовсе. Ты влюбляешься в них всех, но так платонически, что это почти непереносимо. Хочется, чтобы были они - только твои, здесь, чтобы возвращались с тобой домой, чтобы разговаривали, помогали выбрать вино. Иногда целовали.

Мы грустны - как весь этот город, грустнейшее поколение, а все почему - потому что не хотим ничего, было бы что хотеть. Думаем, что умеем что-то и называем отстраненность - сублимированием, что, конечно, его величество глупость.

Думаю вот бы ты, та моя ты, с пудрой, медом вместо губ, руками - будто обнимала белых медведей, то есть холодными, вот бы ты все сидела со мной на кухонном полу, говорила что вот, покрутить бы мир так и эдак, чтобы тот десяток людей, что наши, ну "наши-наши", вывалились бы из своих комнат и остались. Ты бы на них посмотрела - и подумала, ну надо же. Они бы посидели с нами на кухне, поговорили бы, мы бы заварили им чаю, хотя, раз люди наши - у них он был бы с собой. Вот бы ты - все такая ты, с рубашками, застегнутыми на все пуговицы, с карамелью в пальто - вот бы ты возвращалась со мной, смеялась, говорила припевами, что when u get drunk I take u home.

Но мы - маленькие люди. Мы Мармеладовы. Хотим помогать миру, спасать его, делать лучше, людей за руки хватать и показывать облака и то что Нева - все-таки остается Невой - но застреваем в барах, остаемся маленькими людьми.

Теперь у всех - что не сердце, так либо уже нет его, либо и не было. И не из-за любовных драм, вы тут напрасно, просто поколение мы такое, разбиваемся на дорогах, забываем сердца за барными стойками.

Если в толпе тебя схватят за руку и прошепчут "Бежим". Ты побежишь?

И я побегу. Потому что до этого шла - и понятия не имела куда и как вообще это делаю. То есть вот они - ботинки, ноги, холодно - ветер с реки, у пальто мало пуговиц. Вот она, вроде бы, я. И в витринах отражаюсь - шарф, волосы, пальто, ботинки. Но меня нет. Сарторовская Тошнота. Приходится вцепляться в вилку, чтобы почувствовать, что ты - реален. Или наоборот, перестать чувствовать это так четко.

Короче - все ты. Кухня, пол, чай, пудра, волосы твои повсюду на моих мало-мальски шерстяных кофтах, какие-то истории, карандаши то ли для губ, то ли для рисования на пещерных стенах, кто разберет.

Возвращалась домой - и понимала, что опять, как всегда, иду одна. Думала, что вот, буду писать - и не упомяну тебя, скажу про Мармеладова и Неву, а про тебя - нет. Но, опять, конечно же, соврала. Так что к черту все, даже перечитывать не стану.

Бежим?

Читать на Вьюи...

…нет, эти люди - не те. И не может быть по-другому. С ними не падается с большой высоты, не разбивается, не разносится ветром по всем сторонам, не чувствуется. С ними заставляешь себя чего-то желать. С ними - не так, ибо они - не те. Отбросим сейчас сомнения, что "те" не встретятся. Допустим, что в один день солнце разгорится так ярко, что заслепит кому-то "тому" глаза, и тебя не увидят сразу, а потому решат, что ты стоишь того, чтобы заговорить, решат, что глаза у тебя достоточно яркие, и что ты чиста, как умытый дождем город. Допустим, что солнце загорится, а ты сможешь это почувствовать. Допустим, что тебе не придется смотреть ну людей с мыслью "уместно было бы поцеловать, но я не хочу". Допустим, что не придется быть такой уставшей. Допустим, что случится так, что почувствуется, допустим, что кому-то удастся углядеть какую-то яркую, непотухающую искру в твоих глазах, последний цвет спектра. Допустим, что всё примет иной оттенок - жаркий. Пускай и продлится не долго, сгорит ярким пламенем, но хотя бы погорит. Послепит глаза. Ты ведь можешь об этом рассказать, можешь описать, объяснить и даже почувствовать. Значит откуда-то знаешь. А если знаешь - значит кто-то об этом уже говорил, писал. А значит кто-то знал. Кто-то чувствовал. А значит - подобное случается.

Вот только полагаются крошечные молекулы песка в глаза в честь того, что не со всеми. Случается, да. Но не со всеми. Что если и не с тобой?

Читать на Вьюи...

Ты говоришь, что рассталась бы с городом - не задумываясь. Говоришь, что получи ты в руки билет на любой европейский самолет - то сорвалась бы отсюда прочь. Хорошо. Но ты ведь привязана к этому городу сильнее, чем думаешь.

После шумной вечеринки где-то на далекой окраине ты, едва рассветет, совершенно по-английски выскальзываешь за дверь и, утопая во вновь выпавшем снеге, замерзая в легких ботинках - ведь только вчера был март - спешишь к метро. Почти целая синяя ветка, бегающий по платформе пес (кто впустил его в метро?) - и домашняя станция встречает словно бы более мягким снегом в лицо. До окончания завтрака в маке - менее десяти минут, но по подземному можно добежать и за две. А потом ты сидишь за самым, наверное, уютным в городе столиком у широкого окна и читаешь какую-то слишком уж тяжелую для утра книгу. Поднимаешь глаза от строчек - а за стеклом повсюду вокруг - снег, всё заметено, и только бок таких зеленых, что почти малахитовых нарвских ворот проглядывается сквозь пелену. Они - символ дома. Ты просто выглядываешь в окно и понимаешь, что чтобы не говорила раньше, но этот город - вовсе не все эти люди, и именно с ним расстаться будет действительно сложно. Кажется, что все другие города вдруг станут эдакими вечеринками на окраинах - весело, но по утрам, когда рассветает, тебе всегда будет хотеться вернуться поскорее домой, туда, где снег, даже в марте, желанен, и где можно успеть на маковский завтрак, даже если он заканчивается меньше чем через десять минут.

То есть, вышло так, что это не только ты привязалась к городу, но и он к тебе тоже. Это чувствуется. Эдакое мгновение единения, которое стоит записать, чтобы потом на пару секунд дольшо подумать при покупке самолетных билетов. И, как всегда, у тебя с собой нет и клочка бумаги, только икеевский карандаш. И приходится поспешно, чтобы не потерять ощущение, корябать что-то там на салфетке.

Пишешь, что вот, город не просто чей-то, а мой. И что погода - что буря в стакане воды, никогда не знаешь когда март сменится декабрем. И что люди тоже не знают, но послушно носят с собой зонты даже в самые знойные дни и, не слишком ропща, сменяют уже весенние ботинки обратно на сапоги. Пишешь, что вот бы и сидеть так, в полупустом кафе с неособо и вкусным-то кофе, и чувствовать себя то ли до чего-то доросшей, то ли понявшей. Словно познавшей вдруг саму городскую суть, проникшей внутрь, за проспекты, асфальт, фасады, каналы и Неву.

Словно на секунду ты поменялась с городом местами, и взглянула на себя, крошечную, одну из, с кофе и книгой, в штамповой забегаловке, в пальто таком же, как и у многих других - но все-таки все равно важную. Как и все остальные. Едва уловимая капля воды из бури в стакане, но все же причастная к самой буре.

Читать на Вьюи...

Иногда необходим толчок. Резкий, как тяжелой ладонью между лопаток, чтобы направить в нужную сторону, чтобы заставить сделать то, что давно пора. До этого ты можешь думать, лежать на полу, разглядывая потолок, взвешивать, рассуждать, колебаться и все прочее. А потом вдруг, так неожиданно - и ты начинаешь делать.

Самое смешное, что толчком может стать самая глупая глупость - шарф цвета пляжного песка после дождя у кого-то на шее в вагоне метро. Чей-то взмах руки. Чья-то чужая рука у кого-то, совсем не чужого, на плече. Чьи-то глаза, яркие настолько, что кружится голова. И такие же светлые. Новое пальто, в котором некуда пойти, кроме как в институт. Или ботинки.

Можно чувствовать себя грустнейшим человеком на планете, можно кружиться по пустой комнате, закручивая вокруг себя пропитанный только nобой и никем больше воздух, упиваться собственной грустью, потому что у грустных людей самые чудесные глаза, а твоим глазам не помешало бы немного волшебства. Можно грустить. Чтобы, если бы мы были в каком-нибудь подростковом американском фильме, все спрашивали:

—Are you always so sad?

А вы бы отвечали:

— Yes, I am.

Потому что это ведь так чудесно, быть грустным, когда вокруг столько музыки, словно бы созданной для этого.

И ты так думаешь, и упиваешься собой, кружишься, оставив включенным свет и не задвигая штор, так что странный мужчина в окне напротив может за тобой наблюдать, а потом появляется некий толчок.

И ты начинаешь делать то, что давно бы пора. А может и не пора. А может ты начинаешь творить чудовищные глупости, о которых стоит пожалеть уже сейчас. А может и нет.

Главное, что мой толчок был такой силы, что я до сих пор чувствую эту вмятину между лопатками.

Читать на Вьюи...