Что вы знаете о любви? О темной всепоглощающей страсти, которая пьянит и туманит рассудок? Что вы знаете о ней, кроме высокопарных слов? Ничего. Как и я. Иначе бы не впутался в эту липкую паутину, которая не дает спокойно вздохнуть уже больше двадцати лет.

Чертова грязнокровка!

Я ненавидел ее. Всегда. Я ненавидел ее за то, что любил.

Я ненавидел ее за свои раболепные взгляды, которыми я обнимал ее на младших курсах. За все унижение, которое терпел от ее снисходительно-ласкового голоса. Унижение, которое я принимал с щенячьей благодарностью. Неразумный сосунок! Я был всего лишь удобной вещью, пажом для юной мисс. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Четыре года сладкого рабства. А что потом? Кровь чистокровных волшебников - как дорогое вино: чем больше выдержка, тем изумительнее вкус. Кровь Эйлин Принц, чистокровной ведьмы, текущая в моих жилах, на пятом курсе опьянила меня сильнее огневиски. Внутри черноволосого заморыша созрел темный маг. И вся ненависть, кипевшая во мне все эти годы, вся ревность и отчаяние от собственной безысходности, все выплеснулось наружу агрессией и яростью.

И тогда пришли они. Крэбб. Гойл. Макнейр. Блэк. Они поняли меня и помогли. Они взяли меня с собой, и я стал одним из них. Никто из нас поначалу всерьез не задумывался над тем темным хаосом, который учиняли. Мы всего лишь подражали своим отцам. Пытки первокурсников, вандализм, применение темной магии и непростительных. Игра затягивалась и затягивала.

И вот тогда Лили Эванс начала бояться меня.

Бояться за то, что стала ненавидеть.

Читать на Вьюи...

как же просто потеряться в этом затхлом городе

как легко заплутать в желтых, провонявших людскими испаржениями дворах

как просто утонуть в бытовой суете

я уже тону

Читать на Вьюи...

я опять

говорю слова благодарности

тебе

и обещаю, что не подведу

Чупакабра

Расскажу я вам историю. Да только уже назавтра весь город ее будет мусолить. Причем с такими подробностями, что, слушай я их, ни за что бы не позволил себя так дурачить. В таком захолустье, как наш Стоундрайв, пропажу воды в колодце будут относить к гневу Иисусову, а если что посерьезней – то и окопы рыть начнут. Эх, да что тут говорить! Уже представляю, что утречком твориться будет. Да только увижу ли я все это.

Началась моя история в далекие годы, когда только с фронта приехал. Помню, как моя Керри встречать меня бежала. Кричит что-то, плачет. А я контуженным вернулся, слышу туго, навстречу иду и руками как полоумный машу, а слезы так и катятся. Тогда впервые за войну плакал. Некогда было слезы лить. А потом вдоволь напроливался. Ох, Керри…

Три года прошло с нашей победы. Тогда это в первый раз случилось. Мы с Керри обвенчались в Нью-Вудленде, местную то церквушку так и не достроили. У меня земля имелась, от тетки досталась, да и Керри с приданным была. Так что прикупили мы с десяток кур и стали обживаться. Несладко ей пришлось, моей Керри. Меня года два кошмары донимали, война из головы не уходила. Постель мочил по четыре раза на неделе, а сколько раз голос во сне срывал – со счету сбился. Малышка моя ничего, держалась. Ночи не спала, баюкала меня, как маленького.

Все это чертова луна. И собака наша. Все с них началось и слетело в безумие.

Мы с Керри сидели на крыльце и попивали лимонад. Была ночь накануне Дня Независимости, сверчки орали как безумные, и луна освещала задний двор. Большая и розовая. Никогда такой странной не видел. Керри тогда сказала, что это с воздухом что-то. От этого луна цвет поменяла. Я как раз потянулся за графином со льдом, когда Роджер завыл.

Пса мне Джим подарил, когда я с фронта вернулся. Здоровенного, как кабана, и лохматого. Несмотря на грозный вид, Роджер был милее болонки, так что толку от него мало было. Но люди его боялись и не лезли куда не надо.

Рука дернулась, графин брызнул на ступени, окатив ноги липким лимонадом. Керри взвизгнула от испуга, да и я не на шутку струхнул. От пса ни звука не добьешься неделями, а тут такая хреновина. Суеверным меня назвать трудно, но от воя Роджера стало не по себе. Он был таким жутким и хриплым, что Керри еще сильнее ко мне прижалась. Так мы и сидели в осколках от графина, облитые лимонадом, и слушали завывания сторожевой собаки.

Вой утих так же внезапно, как и начался.

В ту ночь я глаз не сомкнул, все в ушах завывания Роджера стояли. И война. Вспоминал окопы, грязь, вонь немытых тел, экскрементов, валяющихся внутренностей. Как бежал, вцепившись в винтовку, как вокруг падали люди, как впереди поднялась земля…

Из забытья меня вывел крик Керри. Дурное предчувствие еще с ночи осталось, так что я пулей к ней помчался. Она стояла в дверях курятника, привалившись к косяку, и закрывала лицо руками. Рядом лежала миска с остатками корма.

Все куры были мертвы.

Грязный пух еще летал в воздухе вместе с пылинками. Помню, пялился на него как последний болван и все повторял: что это Керри, о, Господь Всемогущий, что это?

Наваждение как рукой сняло, когда сзади Роджер (будь он неладен!) опять заскулил. Я тогда к Керри подошел и, мягко так, за плечи встряхнул. Господи, ее взгляд до сих пор перед глазами стоит. Она надрывно так всхлипнула, убрала руки от лица и невидяще уставилась на меня глазами овцы, которую на бойню ведут. Я такого на фронте навидался, так что легонько ее по щекам шлепнул. Будто ото сна крепкого разбудил. Она вздрогнула, захлопала ресницами, непонимающе так вокруг посмотрела, увидела несчастных кур и сознание потеряла.

Я ее за это не виню, от такого зрелища и взрослый мужчина с катушек съедет.

***

К тому дню мы дюжиной несушек обжились и двумя петухами.

Теперь при большом старании нельзя было понять не то, что пол птицы, даже сказать, сколько их было, нельзя, так их раскидало, бедолаг.

Все куры были вспороты, выпотрошены и разбросаны по всему курятнику. Упокой их души, Господь, если есть на небесах закуток для домашней птицы!

От жаркого запаха свежих внутренностей и вязкого гуденья мух становилось дурно. Тогда я Керри на руки подхватил и в дом отнес, на диван. А сам за шерифом побежал – не было его, телефона то. Когда назад приехали, мух было, как при казнях египетских. Пришлось лица платками закрывать, чтобы не проглотить парочку.

Странное дело, собаки не то, что кур не трогали, даже в курятник не заходили. Жались к ногам и скулили, как молочные кутята.

Никаких следов взлома не было обнаружено.

Сославшись на расшалившихся койотов, одуревших от жары, шериф Джефферсон по-быстрому запрыгнул в свою колымагу и, поминай, как звали. Да только Роджер этих койотов гонял от дома как заправский волкодав и никогда еще не вел себя так странно.

О, Дева Мария, даже вспоминать не хочу, как убирал курятник. Пришлось работать в одиночку, Кэрри, как очнулась, ни в какую не хотела заходить внутрь. Вырванные крылья, ноги, свернутые головы поодиночке и небольшими кучками валялись под насестами и у кормушек. Некоторых бедолаг просто размазало по стенкам сарая. Везде были перья, пух и …слизь.

Странная, серого цвета, она смешалась с куриной кровью и землей и покрывала стены и пол бурыми пятнами. Будто великан, больной геморроем, справил здесь нужду.

Керри об этом я так и не сказал. Мы стали обходить стороной разговоры о курятнике, понимая, что простые койоты такого сотворить не могут. Воскресные службы мы стали посещать чаще. Да что толку? На прикроватной тумбочке Керри начала появляться Библия, хотя нас усердными христианами назвать трудно. Но в войну и атеисты становятся ярыми католиками.

***

Я все чаще стал замечать странное поведение Роджера. Он перестал выходить на двор, все скулил и жался к ногам. Раньше его в дом не затащишь – а теперь даже к двери не подходил. Меня это чертовски выводило из себя. Последней каплей стала ночь, когда у нас чуть сердце не остановилось. После случая с курами прошло недели две, было холодно. Моя крошка судорожно пыталась уснуть – теперь она дергалась от каждого скрипа, как вдруг одеяло в ногах поднялось холмом и нам в ноги уткнулось что-то холодное и влажное. Керри с визгом взвилась на кровати и кубарем скатилась на пол, плача и крича. У меня самого сердце чуть в пятки не ушло. Одеяло слетело вслед за Керри, открыв нам трясущегося пса. Оказалось, он тыкался холодным носом нам в пятки. Взбешенный, я схватил его за ошейник и волоком потащил к входной двери. Пес извивался, скулил, рычал и упирался всеми лапами. Я привязал его к дереву, планируя наутро сколотить конуру, чтобы не мок под дождем.

Закрывая за собой дверь, я обернулся на Роджера. Оттуда на меня смотрели только два желтых глаза – такая была темнота. Как только щеколда задвинулась, возле дерева раздался протяжный вой собаки.

А наутро Роджера уже не было.

Я нашел только веревку, конец которой был все в той же серой слизи, как и доски в курятнике. Керри я сказал, что Роджер отвязался и убежал. Пса Господь смекалкой не оделил, так что она не усомнилась в моих словах.

***

Женский визг врезался в уши. Не успев толком отлить, я в одних подштанниках выскочил во двор и бросился к черному входу, где кричала моя жена. На ходу схватив стоящую у стены лопату, я выбежал на дорожку к кухне. Ощущение жуткого дежавю ставило грудь. Лунный свет вычертил женскую, лежащую на земле фигуру, и нечто, припавшее к ее груди. Керри уже не кричала, а лишь сдавленно хрипела, пытаясь отнять от груди и головы существо. Раздался хруст и смачное чавканье. Руки жены безжизненно упали на землю. Тучи закрыли луну. И, когда я подбежал к Керри, то рядом уже никого не было.

Плечи моей крошки покрывали безобразные царапины. Вязанная кофта была разорвана в клочья. Грудь свисала ошметками. На месте головы была лишь примятая трава и спутанные волосы.

Все тело было в серой слизи.

Я похоронил свою жену на заднем дворе.

***

Меня разбудил стрекот.

Ошалело моргая ото сна, я приподнялся в кресле. К нам частенько залетают крохотные совы и стрижи через чердачное окно, поэтому я закрутил головой, надеясь найти очередного пернатого недотепу. В доме они недолго живут, сразу ломают крылья и шеи о рамы и потолочные балки. Но в этот раз звуки доносились с крыльца. Будто птица поняла, что к чему и сидела напротив входной двери, мол, открывай. Но было в этом стрекоте нечто такое, что отбило у меня желание смотреть на гостя. Он был хищным. И существо, издающее его, хотело проникнуть внутрь.

Слава небесам, что я запер дверь с вечера! Чего нельзя было сказать о черном ходе. Тот никогда не запирался, чтобы Роджер мог спокойно справлять свои собачьи дела в саду, когда ему заблагорассудится, и не мешаться у нас под ногами. Видимо, тварь не обладала большими мозгами, чтобы поискать другой вход.

…Либо деревянная дверь не была для нее помехой.

Словно в подтверждение моих мыслей трескотня стихла. Натужно прислушиваясь, я подкрался ближе к входу, когда в окно рядом влетело нечто большое и серое. Видимо, тварь почуяла мой запах или услышала шаги и решила взять дом штурмом. Хвала Небесам, толпам бродяг и голодным койотам, что ружье у любого фермера, ценившего свою задницу, всегда под рукой! Пока нечто выпутывалось из вырванных занавесок, я лихорадочно шарил руками на полке с фонарями и прочей дребеденью, пока пальцы не наткнулись на спасительное железо. Спотыкаясь в кромешной темноте, я ринулся к двери. Липкая от пота ладонь никак не хотела смыкаться на ручке, соскальзывая с нее и оставляя мокрый след на дереве. Тогда я вышиб прикладом щеколду и пулей выскочил наружу, набегу заряжая двухстволку, кляня свою нерасторопность на чем весь белый свет стоит. И только когда я отбежал подальше от входа и положил палец на спусковой крючок, я наконец решился оглянуться.

То, что там стояло, яростно стрекоча, то, что осветила розовая луна, было хуже войны и обезображенных тел.

Оно было другим.

Не отсюда, не из этого гребанного мирка.

Формой отдаленно напоминающее летучую мышь, с вытянутой мордой и чащей тонких, бурых зубов, оно таращилось на меня десятками черных глаз-бусин, разбросанных по всей морщинистой голове. Под челюстью было отверстие, окаймленное дряблой кожей, которая сочилась серой жидкостью.

Существо подняло голову, и из этой дыры раздался знакомый стрекот.

И я обмочился. Тонкие струйки стекали по ногам в носки, а я все стоял и держал палец на курке. Разум отвергал происходящее, пытаясь найти разумное объяснение тому, чему объяснения не было. Тварь, исторгнутая самой Преисподней, медленно двигалась в мою сторону, мерно стрекоча, словно гребанный сверчок-переросток.

Я завороженно таращился на нее, инстинктивно отступая подальше.

Так мы и двигались, словно в прелюдии к ритуальному танцу, пока под подошвой ботинка не хрустнула ветка.

Меня будто плетнем по голове огрело.

Наваждение сняло как рукой, и я выстрелил. Истерично, не глядя, нажал на спусковой крючок, моля небеса о том, что пуля достигла цели. Ответом мне стал хриплый вой. Я поднял глаза – выстрел отбросил тварь назад, где она лежала, распластав крылья и дергаясь. Это меня окончательно растормошило, и яростная ненависть к существу захлестнула меня с головой. Перезарядив ружье, я подбежал к твари. Оно смотрело на меня десятком глаз, и в каждом я видел свое отражение, такое же уродливое, каким я видел пришельца. Наверное, Керри в последние секунды жизни видела так себя. Ох, моя милая …

И, закричав от ярости и нахлынувшей скорби в унисон с корчащимся существом, я прицелился в десятки своих отражений и выстрелил.

Выстрел размозжил летучей мыши голову. Она лопнула, как перезревшая тыква, обрызгав меня серой дрянью, похожей на ту, что сочилась из отверстия.

Дребезжащий вой вперемешку с трескотней оборвался. Тяжело дыша, я опустил ружье и рухнул на колени рядом с трупом и заплакал от облегчения и перенесенного страха.

И вместе с моими всхлипами со всех сторон раздался тихий, все приближающийся стрекот. Братья и сестры оплакивали родича.

И они пришли мстить.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Расскажу я вам историю. Да только уже назавтра весь город ее будет мусолить. Причем с приукрасами и такими подробностями, что, слушай я их, ни за что бы не позволил такую лапшу на уши вешать. В таком захолустье, как наш Стоундрайв, пропажу воды в колодце будут относить к гневу Иисусову, а если что посерьезней – то и землянки рыть начнут. Эх, да что тут говорить! Уже представляю, что утречком твориться будет. Да только увижу ли я все это.

Началась моя история в далекие годы, когда только с фронта приехал. Помню, как моя Керри встречать меня бежала. Кричит что-то, плачет. А я контуженным вернулся, слышу туго, навстречу иду и руками как полоумный машу, а слезы так и катятся. Тогда впервые за войну плакал. Некогда было слезы лить. А потом вдоволь напроливался. Ох, Керри…

Три года прошло с нашей победы. Тогда это в первый раз случилось. Мы с Керри обвенчались в Нью-Вудленде, местную то церквушку так и не достроили. У меня кой какая земля была, от тетки досталась, да и Керри с приданным была. Так что прикупили мы с десяток кур и стали обживаться. Несладко ей пришлось, моей Керри. Меня года два кошмары донимали, война из головы не уходила. Постель мочил по четыре раза на неделе, а сколько раз голос во сне срывал – со счету сбился. Малышка моя ничего, держалась. Ночи не спала, баюкала меня, как маленького.

Все это чертова луна. И собака наша. Все с них началось и слетело в безумие.

Мы с Керри сидели на крыльце и попивали лимонад. Была ночь накануне Дня Независимости, сверчки орали как безумные, и луна освещала задний двор. Большая и розовая. Никогда такой странной не видел. Керри тогда сказала, что это с воздухом что-то. От этого луна цвет поменяла. Я как раз потянулся за графином со льдом, когда Роджер завыл.

Пса мне Джим подарил, когда я с фронта вернулся. Здоровенного, как кабана, и лохматого. Несмотря на грозный вид, Роджер был милее болонки, так что толку от него мало было. Но люди его боялись и не лезли куда не надо.

Рука дернулась, графин брызнул на ступени, окатив ноги липким лимонадом. Керри взвизгнула от испуга, да и я не на шутку струхнул. От пса ни звука не добьешься неделями, а тут такая хреновина. Суеверным меня назвать трудно, но от воя Роджера стало не по себе. Он был таким жутким и хриплым, что Керри еще сильнее ко мне прижалась. Так мы и сидели в осколках от графина, облитые лимонадом, и слушали завывания сторожевой собаки.

Вой утих так же внезапно, как и начался.

В ту ночь я глаз не сомкнул, все в ушах завывания Роджера стояли. И война. Вспоминал окопы, грязь, вонь немытых тел, экскрементов, валяющихся внутренностей. Как бежал, вцепившись в винтовку, как вокруг падали люди, как впереди поднялась земля…

Из забытья меня вывел крик Керри. Дурное предчувствие еще с ночи осталось, так что я пулей к ней помчался. Она стояла в дверях курятника, привалившись к косяку, и закрывала лицо руками. Рядом лежала миска с остатками корма.

Все куры были передушены.

Читать на Вьюи...

скрещиваю все возможные пальцы на всех возможных конечностях, только бы все получилось!

в голове не укладывается, что, по прибытии в культурно-пыльную столицу, моя муза пустилась во все тяжкие и не давала знать о себе вплоть до Рождества.

Срок немалый, если учесть, как эти пять месяцев меня морально истощили

И ТУТ

меня спасли

и я говорю спасибо

тебе

ЗА НОВУЮ ИСТОРИЮ, КОТОРАЯ ПОМОГЛА МНЕ ОСТАТЬСЯ СОБОЙ В ЭТОЙ КАМЕННОЙ КОРОБКЕ ДЛЯ УМАЛИШЕННЫХ

Читать на Вьюи...

21 апреля стал днем, когда мы поняли, что Хэнк Тейлор должен умереть. Да он и сам почувствовал это, как раненная лань чувствует приближение цепочки охотников, когда забивается в самую чащу, обезумев от страха и пачкая задние ноги дерьмом. Решение это не имело никаких предпосылок: было обычное утро с нудным жужжанием мистера Уэла, бормочущего что-то про независимость Америки (храни ее, Боже!), когда Хэнк встал, чтобы выйти помочиться. В сонной тишине класса его шарканье по полу наждачной бумагой драло барабанные перепонки. Шесть лет назад, восьмилетнего Хэнка изрядно пожевал соседский ретривер. Укусы заживали долго и болезненно, а правая нога так и осталась хромой. На половине пути от задней парты правая нога Тейлора своенравно заблокировала путь левой, и под общий гогот Хэнк рухнул на пол. Он поднялся с виноватой улыбкой, долго укрощая строптивую конечность, и эта виноватая улыбка, не шарканье, не чересчур громкое заикание и привычка грызть карандаши, именно эта заискивающе-стыдливая улыбочка стала для нас красной тряпкой. И Хэнк понял это. До двери его сопровождало наше молчание.

С этого момента все, что делал Тейлор, отдавало пыльным запахом обреченности тяжелобольного. И жалость, приправленная сладковатым вкусом отвращения, как к глубоководному животному, выброшенному на берег, белесому и склизкому, доживающему последние секунды в чужеродной среде, заполняла нас. И как в желудке поднимается тошнотворное желание добить морского уродца, так и в нас рождалось первобытное чувство справедливого милосердия. Мы почувствовали азарт. И тогда Крис Смит подал знак. После случившегося я долго размышлял: почему именно Крис? Почему этот неприметный малый с вечной угревой сыпью и чудовищным плоскостопием, держащий под матрасом порнографические журналы, а не капитан футбольной сборной Брайан, постоянный заводила, почему не староста Джефферсон? Наверное, потому, что первых христиан камнями забивали далеко не футболисты. Итак, после занятий в драматического кружке мы гурьбой высыпали на школьный двор, и тогда Крис Смит запустил свой бумажный истребитель прямиком между тощих лопаток уходящего Хэнка Тейлора. Испуганно ойкнув, Хэнк съежился и зашаркал быстрее. А мы молча спустились следом за ним. Охота началась.

И Хэнк побежал. Он рывками бросал тело вперед, сгорбившись, хватаясь руками за воздух и поднимая клубы пыли непослушной ногой. Его попытка бегства была такой же жалкой и нелепой, как бегство таракана от тяжелого ботинка. Поэтому мы дали ему время. Мы хотели играть. Салочки, верно? Любимая детская игра, и взрослые это знают. Поэтому в тот день никто не обратил внимания на толпу школьников, со смехом бегущую за хромым парнем. Когда Хэнк упал возле бакалейной лавки в пяти кварталах от школьного двора, задохнувшись кашлем, мы терпеливо стояли в стороне и ждали, когда он придет в себя, чтобы продолжить. А когда за углом показался мистер МакДугалл, Эшли, отделившись от толпы, подбежала к Хэнку и помогла подняться. Знаете, иногда жертвы ошибочно принимают вежливость и участие за милосердие, и глаза Хэнка наполнились надеждой и благодарностью, которые растворил в себе первобытный ужас, когда Эшли ласково пропела ему на ухо:

- Беги, Хэнки-Бенки! Беги, пасхальный кролик!

И хохот пятнадцати молодых глоток сожрал хриплый вой отчаянья.

Хэнк Тейлор жил еще два квартала и три перекрестка, так и не успев добежать до дома. Это случилось возле окраинного моста. Хэнк вдруг остановился, горестно всплеснув руками, как древняя плакальщица, и рухнул лицом в послеполуденную пыль. Он лежал и не шевелился, а мы зачарованно смотрели, как ветер погребает его под слоем дорожного мусора. Даю руку на отсечение, мы бы проторчали там до вечернего чая, смотря и смотря, как Хэнк превращается в пыльную куклу, если бы Смит не вывел нас из транса. Хищно ощерясь, он поднял первый камень. И игра началась снова.

Мы играли, пока солнечные лучи не стали пламенем лизать подошвы ботинок. Мы играли, пока руки не окрасились цветом заката. Мы играли, пока Хэнк Тейлор не стал предзакатным отсветом на утоптанной земле. С наступлением сумерек мы отпустили морского уродца обратно в воду.

Тэйлор упал в речную жижу с глухим плеском, ненадолго спугнув лягушек и прочую болотную нежить. Мы возвращались домой.

В смерти Хэнка обвинили цыган, которые жили за чертой города в трейлерах и самодельных шалашах. При отсутствии виноватых мы осуждаем тех, кого обвинить удобно, верно? Миссис Тэйлор, висящую в гостиной с вывалившимся языком и мокрыми ногами, обнаружил молочник через три дня после похорон. Мистер Тэйлор переехал в Огайо, не оправившись от двойной утраты. Все шло своим чередом.

Майское солнце нещадно палило в окна актового зала. Премьера «Сна в летнюю ночь» должна была состояться только на день Независимости, но миссис Браун была непреклонна до фанатизма. Мы уныло шаркали по сцене, когда из оркестровой ямы вылетел бумажный истребитель, больно клюнул меня в висок и спикировал на правый ботинок. Стоявшая рядом Эшли с видом ох-уж-эта-малышня подцепила носком кроссовки самолетик и, как заправский футболист, рывком ступни отправила его на левую ладонь. И тут же выронила с криком ужаса и неверия. На разлинованных крыльях неуверенным и прерывистым, как и походка обладателя, почерком, были выведены слова:

« Бегите, кролики »

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

сопровождается месяцем безумств и самобитчевания

каждый раз

когда я сажусь перед клавиатурой

во мне умирает ребенок

Шершавый шепот волн уговаривал Питера остаться в пуховых объятьях одеяла. Но разве еле слышное пенье океана в силах удержать ребенка в кровати? Еще в такой знаменательный день! Ночью произошло что-то необычное, Питер знал наверняка. Такого светопредставления его городок не видел еще ни разу: наверное, само небо разверзлось и окатило пляж звездами! Предвкушение от предстоящей разгадки нарастало с каждым движением. Рраз! Сбить ногами одеяло, как тетя Эм сбивает душистое масло. Два! Прыгнуть ногами на теплые доски, спугнув паучка, приютившегося в стоптанном башмаке. Три! Поддернуть сползающие шорты и выбежать навстречу утреннему бризу.

А пляжу и впрямь было чем удивить Питера. Кромка воды пенилась розовой, как жвачка в магазине мистера Тадди, пеной, а на песке расположились десятки странных медуз и таких животных, каких Питер еще никогда не видел. Даже в атласе Джерри их нет, чего быть совсем не могло, ведь Джерри учится уже в первом классе и умеет писать прописными буквами. И книжки у него без картинок.

Питер поднял большую палку, прибившуюся к берегу, отряхнул от песка и поддел одну из медуз. И правда, с обычными медузами она имела мало сходства. Желтовато красная, она была слишком тонкая для обычных «электрошокеров» и не имела щупалец. Раскрыв рот от удивления, Питер потрогал палкой еще несколько странных существ. Все они были бурые, с желтовато-синими пятнами и с налипшим песком по бокам. А рядом лежало то, что вначале Питер принял за выброшенные волнами водоросли и прочий морской мусор.

остальное в скором времени будет излито на воображаемую бумагу

Читать на Вьюи...

месяц застоя

месяц гребанного геноцида вдохновения

никаких идей

так нельзя больше

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

my heart always with you

вдохнови меня

на новую историю

о человеческих слабостях

и сладотно-терпких пороках

и я посвящу ее

тебе

Читать на Вьюи...

Что такое Питер?

Надменные, зацелованные вспыльчивыми ветрами холодные стены, как равнодушные свидетели истории, выщерблены венами каналов.

Его тело.

Визг магистралей, хрипенье позднего метро, шепот подошв по улицам.

Его голос.

Молчаливые дворы, плачущие водосточными трубами, крики ворон и затянутые бельмами паутины окна.

Его сердце.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

НЕ ЗАБЫВАЙ НАС

Генри.

Если произносить имя тихо, на выдохе, получается шепот волн. Так казалось Саре. Она повторяла и повторяла его имя, а озеро у ног вторило ее словам. Она часто приходила сюда, на галечный пляж, и смотрела на воду. Она не любила ту мраморную плиту у причала, куда возлагали цветы. Памятник казался слишком официальным и взрослым, им бы он не понравился.

Сара любила дикий пляж, окруженный ветлами. Он был удобным местом для уединения. Местом для того, чтобы перебирать в памяти и тишине крохи воспоминаний . Ведь теперь многим тот субботний вечер казался страшным сном, который утекает из памяти сразу после пробуждения. Но Сара помнила. Об этом просил ее Генри. Генри просил не забывать о них.

Громогласный смех одиннадцати здоровяков заставляет Сару вздрогнуть от неожиданности. Автобус почти готов, и теперь футбольная команда средней школы города Шарлевуа штата Мичиган праздно топчется на подъезной дорожке, болтая с родителями и обнимая своих подружек. Апрельский день на удивление жарок, узкая лямка от фотоаппарата давит Саре на шею, заставляя ссутулится больше прежнего.

- эй, Сара! Будущие чемпионы штата желают сфотографироваться для прессы и фанаток!

Это под одобрительный хохот кричит Роджер. Широкоплечий полузащитник, одной рукой держащий за талию маленькую брюнетку. Эмили, кажется.

Сара охотно кивает и щелкает затвором. Слева направо: Микки, Роджер (он же капитан), Дэн, Чарльз, Ронни, Алек, Бенет, Берти и Киран (они близнецы и даже на фото стоят рядом), Реджи и … Генри. Планируется разместить это фото в школьной газете в спортивной колонке. Кто мог знать тогда, что уже на следующий день эти ребята будут улыбаться с экранов тв и газетных некрологов по всему штату Мичиган.

- по местам! – хрипло лает тренер.

Последние объятья с провожающими, и футболисты загружаются в автобус. Небольшая сумятица возле дверей. Черноволосый молодой человек отделяется от очереди, быстро чмокает Сару в губы, смеется и бежит обратно в автобус.

- не забывай нас, крошка! Пиши письма и все такое! – все еще смеясь, он запрыгивает на ступеньку, и автобус трогается.

Дрожащими пальцами Сара водит по губам и смотрит вслед автобусу. А команда все махала ей из окна.

Она видела их последний раз.

Поджав под себя ноги, Сара сидела у кромки воды и бросала в воду плоские камешки. Раз. Два. Три. Четыре. После пятого шлепка об воду «лягушка» пошла ко дну. Как паром с тремя автомобилями и школьным автобусом 16 апреля этого года. Как двадцать один человек. Именно столько тел удалось найти водолазам на следующий день. Она помнила ужасные деревянные ящики, стоявшие в ряд, помнила мертвый стук засыпаемой земли и хриплое вгрызание лопат в сухую почву. 16 апреля соперник оказался слишком сильным, и они проиграли.

С тихим шипением Сара поднялась. Ноги, затекшие от неудобной позы, отозвались громким воплем, и Сара поморщилась. Она приходила сюда последний раз. Завтра – прощальный бал. Тогда она уедет в Нортгемптон, в колледж Смит. Так захотели ее родители. Обычно школьные балы были похожи на провинциальную оргию, в которой преподаватели делают вид, что контролируют школьников, а школьники притворяются трезвыми и благонравными. И каждый раз после таких лицемерных празднеств оказывается лишенной невинности как минимум одна выпускница. Про разбитые носы и говорить нечего.

Но этот бал будет другим.

Школьный звонок встряхивает старое здание. Дети высыпаются из кабинетов как кукурузные хлопья из дырявой коробки. Сара уныло ковыряет замок железного шкафчика заколкой (она опять потеряла ключи), когда ее внезапно хлопают по спине. От неожиданности она вскрикивает и роняет отмычку. Оборачивается, утыкается носом в хлопковую материю мужской футболки. Генри.

- опять ищете Нарнию, Шерлок? – смеется он.

Она шумно вздыхает, поднимает исковерканную заколку и предпринимает очередную попытку открыть дверцу.

- в таком случае вознаграждаю Ваши усилия своим адъютантством на школьном балу. – Генри расшаркивается, - Я обещаю Вам, миледи, что танцевать Вы будете со мной и только со мной. Как Вам такая перспектива? – не теряя серьезности, он галантно протягивает Саре потерянные ключи, ловит ее пальцы и целует.

Сара смеется и кивает.

Вечер начался минутой молчания. Потом говорил директор. Говорила староста школы, говорили учителя и родители. Сара не проронила ни слова. Как и Эмили. Как все те, кто должны были помнить и не забыли. Сара сидела прямо, лямка фотоаппарата не стягивала ее шею. Она больше не снимала.

После официальной части, от канцеляризма которой сводило зубы, стулья были расставлены к стенам, чтобы освободить место для танцев. Расставлена к стене оказалась и Сара. Свет от гирлянд щипал глаза, музыка давила на уши, а каждый радостный возглас вспарывал швы на незажившей ране. Сара глухо застонала и сильнее привалилась к шершавому камню.

От резкого хлопка зал вздрогнул. То, что секунду назад было окном, посыпалось на паркет стеклянным дождем, впустив в помещение порыв холодного воздуха. Музыка затихла. С улицы дохнуло летней ночью, сырой землей и сладковатым запахом тлена, сгнивших водорослей и дерева. Сара подняла голову и улыбнулась. Она знала, что сдержала свое обещание. Теперь и Генри сдержал свое. Теперь все ученики в сборе. Дверь слабо скрипнула и начала открываться. Послышалось сухое шарканье.

Они пришли проститься со школой.

Читать на Вьюи...

новую историю

ты меня вдохновил

на нее

и она мне приснилась

в июне

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

my beautiful captain

Читать на Вьюи...

ну а как получилось, судить вам. Приятного чтения: 3

ЛИСТВА

- Эй, Майкл! Ты уверен, что хочешь купить этот гнилой сарай? И чем тебе не нравилось жить в городе вместе с нами? – Эммет уже начинал задыхаться от быстрой ходьбы в гору. Я не удосужился ответить ему. Ну не говорить же младшему братцу о том, что я все эти месяцы после смерти Джен чувствовал себя не в своей тарелке. Точнее, я был в тарелке Эммета. Точнее, в чайном потертом блюдце в компании брата, работающего в автомобильном салоне, его жены, которая была помешана на чистоте и фен-шуе, и их общего озабоченного коккер-спаниэля, который метил все, что попадалось в поле зрения его маленьких полуслепых глазенок. Собака ссала – Сью орала – Эммет пил и смотрел бейсбол. Я – страдал. С этими отнюдь не счастливыми мыслями я не заметил, как наконец взобрался на вершину холма под аккомпанемент воплей Эммета, которые становились все тише и жалостливее. Сарай, говорите? В сравнении с тесной и душной квартиркой, провонявшей псиной и благовониями, где мне приходилось ютиться и зализывать раны, причиненные внезапным уходом из жизни любимой женщины, это была настоящая усадьба. Деревянная, в три этажа, она укутывалась в манто из огромных елей и смотрела на лысые холмы бельмами пыльных витражных окон. Грунтовая дорога вываливалась из кованных ржавых ворот и виляла в направлении к крошечным темным точкам на северо-западе. Нью-Стайлершип. Ближайший обитаемый людьми закуток с облезлым супермаркетом и одной улицей с двадцатью стариками, библиотекой и автобусом. Если хочешь выпить теплого пива в компании двух-трех липких лент, заполненных до отказа мухами, под потолком, жесткого бифштекса времен Второй Мировой и послушать древние байки, отдающие пылью и болезнью Альцгеймера - тебе туда.

- Мм-м-ааайкл, - Жаркое пыхтенье догнало меня, дохнуло в спину табаком и отсутствием зубной гигиены и хлопнула меня по плечу, - дружище,. .зачем..так..быстроо-о-о?..

Я повернулся к взмокшему братцу и посмотрел на блестящее от пота рябоватое лицо с темными серыми глазами. Я всегда поражался его жене, Сьюзен, точнее, ее предпочтениям в области мужчин. Уж на что Эммет и был ничего, но рядом с крошкой Сью он мерк и как-то пропадал. Точеная миниатюрная фигурка Сьюзен была создана Господом для подиумов, мехов и бриллиантов. Она должна была блистать на сценах, тонуть в роскоши и богатстве, но… она выбрала Эммета, продавца японских машин с доходом среднестатистического клерка и бывшего полузащитника коллежской сборной по футболу. Именно бывшего, сейчас передо мной стоял потный малый в потертых джинсах и с солидным пузиком, которое мерно колыхалось над ними, каждый раз грозя синей материи полным развалом. Он всегда был чуть неповоротливым и чуть неказистым, мой брат. Я широко улыбнулся в его раскрасневшееся лицо, от души припечатал свою ладонь между его мясистых лопаток, вложив в удар все свои нежные чувства к брату и любовь к собакам и арома-палочкам, проорал – Догоняй, детка Эм! – и бросился вниз, навстречу морю душистых трав и минному полю из кроличьих норок. Негодующий вопль сзади ознаменовал, что Эммет принял вызов и сейчас грузно скатывается с холма вслед за мной. Сухие головки мака и чертополоха били по ногам, трава шершаво лизала джинсы, теннисные туфли черпали кроличьи катышки, семена и мелкие камни, но черт, я был до одури счастлив!

С радостными воплями спустившись вниз, я по инерции добежал прямиком до чугунных ворот, обогнул это кованое недоразумение и затрусил по дорожке прямиком к крыльцу.

Под ногами зашуршала сухая листва.

- Ндаа… Кажется, тебе.. при-деется изрядно. .поо-огнуть свою …ох..костлявую спину, чтобы.. приве-еести эту развалину в.. божеский вид, - обернувшись на голос, я увидел Эммета, который стоял, привалившись к воротам и пытался отдышаться. Видимо, мои надежды на то, что Эм растряс весь свой сухой сарказм по дороге, как вонючее собачье печенье, рухнули. Братца хлебом не корми, дай уколоть собеседника.

Хотя Эммет и был прав. Но только в этот раз. Дом, которые вскоре должен будет стать вполне уютным холостяцким гнездом, сейчас пребывал в состоянии крайнего, даже плачевного, запустения. Покосившийся сарай одиноко опирался правым боком на ствол могучей ели, крыльцо кашляло трухой и пылью, если взбираться по нему слишком быстро, чердак стал притоном для тощих ворон, а стены, облепленные птичьим пометом, щерились на путника черными дырами и ржавыми гвоздями. У крыльца была навалена наполовину сгнившая куча листвы. Она заползала под деревянные ступени, выбивалась из щелей и пряно пахла осенним разложением.

Шшшшуууух

Дуновение ветра запузырило мою футболку, дверь жалобно скрипнула, косяки захрустели.

Шшшшуууух

Я отчетливо слышал звук шуршащих листьев, но… Листва оставалась мертвой. Она казалась муляжом, картонной вырезкой на фоне живой травы, и мне пришлось присесть на корточки и дотронуться до прели, чтобы отогнать наваждение. Листья на ощупь казались удивительно мягкими. Они словно дышали. Я зачарованно водил пальцами по их зубчатым краям, голова кружилась от тошного аромата гнили и древности.

- Эй! Чего расселся? Или уже облюбовал себе нору под крыльцом? – Громкий голос брата резко выдернул меня из состояния забытья. От испуга я подпрыгнул, больно ударился головой о перила и с нецензурной бранью скатился на траву под довольный гогот Эммета.

- Ну и надул же тебя Мистер-я-чертовски-хороший-агент-по-продаже-недвижимости! Эта развалина от любого ветерка готова стать кучей досок, - не унимался брат.

- Эм, дом мне НРАВИТСЯ, и я бы НЕ ПОЗВОЛИЛ этому лысому хрену меня ОБВЕСТИ ВОКРУГ ПАЛЬЦА! – я начинал злиться. Я выбрал этот дом САМ, среди десятков других, более комфортабельных и представительных. Каждая новая мысль прочерчивалась в мозге расплавленным скальпелем, перед глазами плясали красные круги, голова пульсировала от боли. К крыльцу я приложился будь здоров, на макушке вырастало нечто подозрительно похожее на внушительную шишку. Странные листья на время вылетели из головы.

- Тогда почему он с таким облегчением всучил тебе ключи от него? Ох и не нравился он мне…

- Его просто не хотели покупать, вот мистер Брейн и был рад мне его продать. Дом стоял в запустении около полугода. Причем прежний хозяин бесследно исчез. По округи начали ползать слухи о НЛО и пришельцах, но, по мне, это сказки, которые любят муссировать эти старики, сидя на крыльце клуба и слюняво жуя вонючий табак. Они так же говорили бы об официантке, сбежавшей в большой город с проезжим байкером или о собаке, которая может считать до пяти. Им вообще все равно, о чем говорить, Эм. Если бы ты всю жизнь прожил в таком захолустье, ты бы тоже в каждом початке кукурузы начал видеть лик Магдалины, а смерть коровы у соседа воспринимал как Божью кару и начало Апокалипсиса.

Эммет хмыкнул.

- Ну и зануда же ты.

Я закатил глаза.

***

Чтобы выпроводить брата, много времени не понадобилось: Эммет, как типичный житель мегаполиса, за чертой города становился до предела брезгливым и крайне нервным. Про мое новое жилище и говорить нечего было: в этом дворце слово «антигигиена» разве что не светилась над крышей неоновыми лампами. С невозмутимым видом выслушав очередные вопли насчет того, сколько миль придется идти пешком к машине и сколько сотен насекомых успеет его укусить за этот нелегкий путь, я с облегчением закрыл за Эмметом ворота.

Алые солнечные лучи уже лизали темную черепицу, и отражение закатного солнца лениво стекало по грязным стеклам. Корявые сосны застыли будто в предсмертных судорогах. Я вдохнул прохладный воздух всей грудью и провел раскрытой пятерней по воздуху. Аромат хвои был так сконденсирован, что казалось, будто можно разрезать его ладонью, как желатин, или стиснуть в кулаке. Сосны, ели, елки… Они окружали особняк плотным колючим кольцом, словно терновый венец на голове Спасителя.

Тишина звеняще давила на барабанные перепонки, и я впервые был так свободен и так счастлив.

Знаете, большие города чем-то напоминают рой москитов. Они высасывают все соки. Особенно комары стараются над недотуристами, которые чувствуют себя повелителями стихий только по ту сторону стекла автобуса. Так вот, для города я был как раз одним из таких ребят. Для больших городов я был чужаком. И пока я стоял, привалившись к холодному чугуну, запоздалая усталость от прежней жизни заливала мои ноги бетоном.

Я смутно помню, как потом плелся к дому сквозь желтый шорох листьев, как взбирался по жалобно скрипящей лестнице и как пытался отыскать диван в пыльной темноте. Единственное, что намертво осталось впаянным в мою память – мертвое, чахлое, непрестанное шуршание вездесущей листвы. Гудение ветра в трубах укачивало. Я мгновенно отключился.

***

Дженни… Она смеялась, и ее волосы отливали на солнце осенним золотом. В воздухе кружился пух от столетних тополей. Она танцевала и ловила его руками.

Она звала меня с собой.

Утро я встретил, проснувшись на крыльце, по колено засыпанный листвой и с разводами от слез на щеках. Заорав в унисон с затекшими конечностями, я кубарем скатился на землю.

Это было началом войны.

В течение трех дней я выметал, собирал, жег эти дьявольские листья. В течение трех дней я просыпался на крыльце, у крыльца, в крыльце, но так или иначе заваленный листьями как гребанный еж во время спячки.

И каждую ночь видел Джен.

Это становилось невыносимым. Жгучее чувство одиночества вперемешку с дикой скорбью не давало дышать похлеще запаха гари, который теперь въелся в каждый угол этого дома.

Несколько раз я порывался звонить Эммету, но телефон молчал. По-видимому, старую линию отключили в городе, когда дом стоял в запустении. Тащиться в Нью-Стайлершип мне не хотелось. Одной поездки хватило предостаточно. Знаете, маленькие города не любят чужаков. И чем меньше город, чем больше неприязнь к пришельцам. Теперь вы понимаете, как радушно встретили меня жители. Особенно учитывая репутацию моего нового жилища. Я бы, наверное, не удивился, узнав, что телефон мне вырубили специально.

***

На четвертый день я услышал пение.

На четвертый день изменилось все.

Это началось в полдень.

Печальное и тихое, пение будто текло из самого воздуха, застывшего от зноя. Я перебирал инструменты в сарае, когда оно обволокло меня и заставило подчинится и слушать, слушать, слушать. Язык этот не был похож ни на один язык мира, но каждый, кто услышит его - узнает. Ибо это был тот первородный язык, на котором говорили наши праотцы, на этом языке говорит наше внутреннее Я.

Это было нечто первобытное, давно забытое человечеством, но сохраненное природой, потому что природа не имеет разума, которым можно управлять, она имеет душу.

На этом языке пели листья.

И они рассказали мне все. Ибо деревья – вечные безмолвные свидетели истории. Под их равнодушными кронами совершались убийства, гибли цивилизации и зарождались новые миры.

Яблоневые листья поведали мне о чешуйчатом теле Искусителя, о золотых локонах Евы и падении первых людей, осина – о стоптанных сандалиях Иуды и грубой бечевке, кипарисы – о пурпурном плаще Пилата и палящем зное Голгофы. Тополя, пальмы, терновник, березы…Я слушал их и понимал суть. Некоторые листья не поддавались описанию, ибо были из миров таких далеких и непостижимых, что разум отказывался принимать их. Как они попали сюда – неизвестно никому.

Листва пела еще семь дней.

Теперь я знаю, куда пропал прошлый хозяин этого дома.

Я больше не хочу есть. Мои волосы приобрели соломенный цвет. Кожа стала напоминать сухой пергамент, а ногти и зубы истончились и побурели. Я живу под крыльцом, укутываясь в листву. Я пою вместе с ней и сейчас готовлюсь уснуть. Как и все, кто слышал пение и кому открывалась истина.

Дженни, я иду к тебе.

шшууухх

Читать на Вьюи...

Сегодня собирала сумки, складывала вещи и пыталась всеми силами уничтожить подлый комок в горле и дрожь в руках. Всего три недели. Как же мало. А потом - годы жизни в большом городе. Одной.

Питер, как бы я тебя ни любила, но дом я люблю больше. Прости, что только сейчас я поняла. Сердце разрывается от противоборства двух сил: огромных амбиций вместе с планами на будущее и страхами домашнего животного (которым, по сути, я и являюсь). Счет 1:0 в пользу гордости и самолюбия.

Итак, ГУ ВШЭ. Мой Хогвартс на Неве. Жди меня вместе с сентябрем.

Читать на Вьюи...

Опустошена внутри. Как выеденная кунжутная булка в гребаном Макдаке. А что вы хотели еще? После полоумного недо-лета в компании с ЕГЭ и поступлениемна такие трагедии как удар мизинцем об угол смотришь с снисходительной усмешкой престарелого бывалого афганца, но орать об боли и возмущения при этом не забываешь.

…О чем это я?

лол, чуваки, я кажется влюбился

И ПОЭТОМУ

всех, кто думает о несексуальности данного господина,

будут казнены жестоко и анально: 3

оооо Тооm my feeeeellings ooo my sweet prinse ~~

Читать на Вьюи...

когда я доберусь до тебя, новый пост?!

Читать на Вьюи...

Руки чешутся писать дальше :)

ЛИСТВА

- Эй, Майкл! Ты уверен, что хочешь купить этот гнилой сарай? И чем тебе не нравилось жить в городе вместе с нами? – Эммет уже начинал задыхаться от быстрой ходьбы в гору. Я не удосужился ответить ему. Ну не говорить же младшему братцу о том, что я все эти месяцы после смерти Джен чувствовал себя не в своей тарелке. Точнее, я был в тарелке Эммета. Точнее, в чайном потертом блюдце в компании брата, работающего в автомобильном салоне, его жены, которая была помешана на чистоте и фен-шуе, и их общего озабоченного коккер-спаниэля, который метил все, что попадалось в поле зрение его маленьких полуслепых глазенок. Собака ссала – Сью орала – Эммет пил и смотрел бейсбол. Я – страдал. С этими отнюдь не счастливыми мыслями я не заметил, как наконец взобрался на вершину холма под аккомпанемент воплей Эммета, которые становились все тише и жалостливее. Сарай, говорите? В сравнении с тесной и душной квартиркой, провонявшей псиной и благовониями, где мне приходилось ютиться и зализывать раны, причиненные внезапным уходом из жизни любимой женщины, это была настоящая усадьба. Деревянная, в три этажа, она укутывалась в манто из огромных елей и смотрела на лысые холмы бельмами пыльных витражных окон. Грунтовая дорога вываливалась из кованных ржавых ворот и виляла в направлении к крошечным темным точкам на северо-западе. Нью-Стайлершип. Ближайший обитаемый людьми закуток с облезлым супермаркетом и одной улицей с двадцатью стариками, библиотекой и автобусом. Если хочешь выпить теплого пива в компании двух-трех липких лент, заполненных до отказа мухами, под потолком, жесткого бифштекса времен Второй Мировой и послушать древние байки, отдающие пылью и болезнью Альцгеймера - тебе туда.

- Мм-м-ааайкл, - Жаркое пыхтенье догнало меня, дохнуло в спину табаком и отсутствием зубной гигиены и хлопнула меня по плечу, - дружище,. .зачем..так..быстроо-о-о?..

Я повернулся к взмокшему братцу и посмотрел на блестящее от пота рябоватое лицо с темными серыми глазами. Я всегда поражался его жене, Сьюзен, точнее, ее предпочтениям в области мужчин. Уж на что Эммет и был ничего, но рядом с крошкой Сью он мерк и как-то пропадал. Точеная миниатюрная фигурка Сьюзен была создана Господом для подиумов, мехов и бриллиантов. Она должна была блистать на сценах, тонуть в роскоши и богатстве, но… она выбрала Эммета, продавца японских машин с доходом среднестатистического клерка и бывшего полузащитника коллежской сборной по футболу. Именно бывшего, сейчас передо мной стоял потный малый в потертых джинсах и с солидным пузиком, которое мерно колыхалось над ними, каждый раз грозя синей материи полным развалом. Он всегда был чуть неповоротливым и чуть неказистым, мой брат. Я широко улыбнулся в его раскрасневшееся лицо, от души припечатал свою ладонь между его мясистых лопаток, вложив в удар все свои нежные чувства к брату и любовь к собакам и арома-палочкам, проорал – Догоняй, детка Эм! – и бросился вниз, навстречу морю душистых трав и минному полю из кроличьих норок. Негодующий вопль сзади ознаменовал, что Эммет принял вызов и сейчас грузно скатывается с холма вслед за мной. Сухие головки мака и чертополоха били по ногам, трава шершаво лизала джинсы, теннисные туфли черпали кроличьи катышки, семена и мелкие камни, но черт, я был до одури счастлив!

С радостными воплями спустившись вниз, я по инерции добежал прямиком до чугунных ворот, обогнул это кованое недоразумение и затрусил по дорожке прямиком к крыльцу.

Под ногами зашуршала сухая листва.

- Ндаа… Кажется, тебе.. при-деется изрядно. .поо-огнуть свою …ох..костлявую спину, чтобы.. приве-еести эту развалину в.. божеский вид, - обернувшись на голос, я увидел Эммета, который стоял, привалившись к воротам и пытался отдышаться. Видимо, мои надежды на то, что Эм растряс весь свой сухой сарказм по дороге, как вонючее собачье печенье, рухнули. Братца хлебом не корми, дай уколоть собеседника.

Хотя Эммет и был прав (но только в этот раз). Дом, которые вскоре должен будет стать вполне уютным холостяцким гнездом, сейчас пребывал в состоянии крайнего, даже плачевного, запустения. Покосившийся сарай одиноко опирался правым боком на ствол могучей ели, крыльцо кашляло трухой и пылью, если взбираться по нему слишком быстро, чердак стал притоном для тощих ворон, а стены, облепленные птичьим пометом, щерились на путника черными дырами и ржавыми гвоздями. У крыльца была навалена наполовину сгнившая куча листвы. Она заползала под деревянные ступени, выбивалась из щелей и пряно пахла осенним разложением.

Шшшшуууух

Дуновение ветра запузырило мою футболку, дверь жалобно скрипнула, косяки захрустели.

Шшшшуууух

Я отчетливо слышал звук шуршащих листьев, но… Листва оставалась мертвой. Она казалась муляжом, картонной вырезкой на фоне живой травы, и мне пришлось присесть на корточки и дотронуться до прели, чтобы отогнать наваждение. Листья на ощупь казались удивительно мягкими. Они словно дышали. Я зачарованно водил пальцами по их зубчатым краям, голова кружилась от тошного аромата гнили и древности.

- Эй! Чего расселся? Или уже облюбовал себе нору под крыльцом? – Громкий голос брата резко выдернул меня из состояния забытья. От испуга я подпрыгнул, больно ударился головой о перила и с нецензурной бранью скатился на траву под довольный гиений гогот Эммета.

- Ну и надул же тебя Мистер-я-чертовски-хороший-агент-по-продаже-недвижимости! Эта развалина от любого ветерка готова стать кучей досок, - не унимался брат.

- Эм, дом мне НРАВИТСЯ, и я бы НЕ ПОЗВОЛИЛ этому лысому хрену меня ОБВЕСТИ ВОКРУГ ПАЛЬЦА! – я начинал злиться. Я выбрал этот дом САМ, среди десятков других, более комфортабельных и представительных. Каждая новая мысль прочерчивалась в мозге расплавленным скальпелем, перед глазами плясали красные круги, голова пульсировала от боли. К крыльцу я приложился будь здоров, на макушке вырастало нечто подозрительно похожее на внушительную шишку. Странные листья на время вылетели из головы.

- Тогда почему он с таким облегчением всучил тебе ключи от него? Ох и не нравился он мне…

- Его просто не хотели покупать, вот мистер Брейн и был рад мне его продать. Дом стоял в запустении около полугода. Причем прежний хозяин бесследно исчез. По округи начали ползать слухи о НЛО и пришельцах, но, по мне, это сказки, которые любят муссировать эти старики, сидя на крыльце клуба и слюняво жуя вонючий табак. Они так же говорили бы об официантке, сбежавшей в большой город с проезжим байкером или о собаке, которая может считать до пяти. Им вообще все равно, о чем говорить, Эм. Если бы ты всю жизнь прожил в таком захолустье, ты бы тоже в каждом початке кукурузы начал видеть лик Магдалины, а смерть коровы у соседа воспринимал как Божью кару и начало Апокалипсиса.

Эммет хмыкнул.

- Ну и зануда же ты.

Я закатил глаза.

***

Чтобы выпроводить брата, много времени не понадобилось: Эммет, как типичный житель мегаполиса, за чертой города становился до предела брезгливым и крайне нервным. Про мое новое жилище и говорить нечего было: в этом дворце слово «антигигиена» разве что не светилась над крышей неоновыми лампами. С невозмутимым видом выслушав очередные вопли насчет того, сколько миль придется идти пешком к машине и сколько сотен насекомых успеет его укусить за этот нелегкий путь, я с облегчением закрыл за Эмметом ворота.

Алые солнечные лучи уже лизали темную черепицу, и отражение закатного солнца лениво стекало по грязным стеклам. Корявые сосны застыли будто в предсмертных судорогах. Я вдохнул прохладный воздух всей грудью и провел раскрытой пятерней по воздуху. Аромат хвои был так сконденсирован, что казалось, будто можно разрезать его ладонью, как желатин, или стиснуть в ладони. Сосны, ели, елки… Они окружали особняк плотным колючим кольцом, словно терновый венец на голове Спасителя.

Тишина звеняще давила на барабанные перепонки, и я впервые был так свободен и так счастлив.

Знаете, большие города похожи на болотных москитов. Они высасывают все соки. Особенно комары стараются над недотуристами, которые чувствуют себя повелителями стихий только по ту сторону стекла автобуса. Так вот, для города я был как раз одним из таких ребят. Гудящие магистрали не давали мне дышать, липкими кольцами обвиваясь вокруг шеи, бетонные стены стискивали виски, а люди хищными грифами терзали тело. Для больших городов я был чужаком. И пока я стоял, привалившись к холодному чугуну, запоздалая усталость от прежней жизни заливала мои ноги бетоном.

Я смутно помню, как потом волочился к дому сквозь желтый шорох листьев, как взбирался по жалобно скрипящей лестнице и как пытался отыскать диван в пыльной темноте. Единственное, что намертво осталось впаянным в мою память – мертвое, чахлое, непрестанное шуршание вездесущей листвы. Гудение ветра в трубах укачивало. Я мгновенно отключился.

***

Дженни… Она смеялась, и ее волосы отливали на солнце осенним золотом. В воздухе кружился пух от столетних тополей. Она танцевала и ловила его руками.

Она звала меня с собой.

Утро я встретил, проснувшись на крыльце, по колено засыпанный этой треклятой листвой и с разводами от слез на щеках. Заорав в унисон с затекшими конечностями, я кубарем скатился на землю.

Это было началом войны.

В течение трех дней я выметал, собирал, жег эти дьявольские листья. В течение трех дней я просыпался на крыльце, у крыльца, в крыльце, но так или иначе заваленный листьями как гребанный еж во время спячки.

И каждую ночь видел Джен.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Итак ребята, я наконец таки посмотрела это кино! "Президент Линкольн. Охотник на вампиров". Даже само название заставляет истекать слюнями и радугой: 3. Что тут говорить о создателях! Тим Бертов - ван лав. Он точно не с нашей планеты, я уверена. Смертному с ТАКОЙ фантазией просто разорвет голову от идей, дада. Ну, и вы понимаете, ВАМПИРЫ. Это страсть, которая уходит корнями в розовое детство и год от года становится все сильнее и сильнее. Я не говорю о домашних блестящих зверушках Майер, я имею ввиду безжалостных и отвратительных монстров, которые не знают пощады.

Спецэффекты. Фильм настолько зрелищный, что из зала мы выходили, мыча что-то наподобие ОХОХО. :)

ТОПОР! Топор был, были резня и рубка клыкастых друзей: 3.

Только за один топор уважаемого президента можно целовать Тима и Тимура ВЕЧНО. Это вам не Раскольников тут, здесь все по-серьезному было :)

И, какой фильм обходится без сексуальных вампиров? <3

Читать на Вьюи...

внушительное число, однако

НО!

я не захватила мир
не стала суперзвездой

не получила письмо из Хогвартса

не вышла замуж за Северуса Снегга

не закрыла собой раненого друга от пуль

и у меня до сих пор нет пони

вывод: пока что я какая-то бесполезная

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Лето. Лето. Лето. И я совсем не рада. Тут много "потому что". И эти "потому что" уж слишком разят пустыми амбициями и дешевым пафосом вперемешку с тяжелой вонью крикливого парфюма. Скажу одно - процесс разочарования заканчивается. Осталось пара тройка процентов до его кондиции. А что потом? БУМ. Смачный, мокрый и громкий. Так обычно взрывается голова.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

"Пирамида" - холодная, аристоктратичная, надменная в невеселой иронии.

"Повелитель мух" - дикий, яростый, абсурдный и ярко натуралистический.

"Пирамида" была прочтена впервые и первой более менее вразумительной мыслью после ее прочтения было ВОТ ЖЕ, ВОТ ОНО, РЕБЯТА, ТАК И ВСЕ ЕСТЬ НА САМОМ ДЕЛЕ! люди смешны.

"Повелителя мух" читала, кажется, в классе шестом, но это было совсем не то. Такую вещь нужно читать, будучи уже сформированным внутренее, иначе не дойет и не встряхнет.

ВСЕМ РЕКОМЕНДУЮ!

Читать на Вьюи...

Саймон остался, где был, - темная, скрытая листвой фигурка. Он жмурился, но и тогда свиная голова все равно стояла перед ним. Прикрытые глаза были заволочены безмерным цинизмом взрослой жизни. Они убеждали Саймона, что все омерзительно.

— Я и сам знаю.

Саймон поймал себя на том, что говорит вслух. Он поскорей открыл глаза, и свиная голова тут как тут усмехалась, довольная, облитая странным светом, не замечая бабочек, вынутых кишок, не замечая того, что она позорно торчит на палке.

Он отвел взгляд, облизал сухие губы.

Дар зверю. А вдруг зверь явится за ним? Кажется, голова с этим соглашалась. "Беги, - говорила голова молча, - иди к своим. Ну да, они просто пошутили, и стоит ли из-за этого огорчаться? Просто тебе нехорошо, только и всего. Ну, в висках ломит, может, что-то не то съел. Иди, иди, детка", - говорила голова молча.

Саймон поднял лицо, из-под тяжелых мокрых прядей посмотрел в небо. Там наконец были тучи, большими вспученными башнями они катили над островом - серые, розовые, цвета меди. Тучи наваливались на землю; они выжимали, выдавливали от минуты к минуте все более душный, томительный жар. Даже бабочки и те покинули лужайку, где капала кровью и усмехалась эта гадость. Саймон опустил голову, стараясь не разжимать век, потом прикрыл глаза ладонью. Под деревьями не было теней, и все застыло и подернулось перламутром, будто, сбросив с себя очертанья, вдруг перенеслось в вымысел. Над черным комом кишок, как пила, жужжали мухи. Вот они обнаружили Саймона. Сытые, они обсели струйки пота у него на лице и стали пить. Они щекотали ему ноздри, у него на ногах они затеяли чехарду. Черные, радужно-зеленые, несчетные; а прямо против Саймона ухмылялся насаженный на кол Повелитель мух. Наконец Саймон не выдержал и посмотрел; увидел белые зубы, кровь, мутные глаза - и уже не смог отвести взгляда от этих издревле неотвратимо узнающих глаз. В правом виске у Саймона больно застучало.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

beautiful

Читать на Вьюи...

Сейчас расценивайте мое состояние как

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

это прекрасно

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

итак, ребята, сегодня я все утро с мурлыканьем и няканьем уминала красные ягодки, поэтому я провозглашаю ягодный сезон открытым! всем добра и земляники <3.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

черниломаранье.

…ты любишь?

Моя Мила.

Я живу в двухэтажном доме на окраине Манхэттена. Я обычный клерк в страховой компании, где стекла грязные от мух, кондиционер давно сломан, а коллеги – потливые, разжиревшие и дурно пахнущие люди с одышкой и проблемами в семье. Но я счастлив. Ведь у меня есть Мила. Моя дорогая, любимая Мила. Я живу с ней уже полгода. Никто не знает о моем счастье, о моем сокровище. Ведь я не хочу, чтобы у меня забрали мою любовь. Я отчетливо помню нашу первую встречу. В тот день, день нашего соединения, она ждала такси, ее волосы горели на солнце непростительно медным огнем. Она искала в сумочке мобильный и уронила ключи. Я подошел поднять их, она рассеянно улыбнулась. Она не видела моих глаз, которые горели любовью и страстью, я не хотел, чтобы она их видела. Я знал, что мне нужно держаться в тени. Я хотел сделать ей сюрприз. Но я не мог оторвать взгляда от ее чувственных губ, фарфоровой шеи, немного угловатых плечей. Ее кожа была мраморно-белой, настолько прозрачной, что я видел сплетение голубых сосудов. Она источала запах лесных цветов. Пусть неприметных, но дико прекрасных своей невинностью. Она протянула руку за ключами, прошептав какую-то милую благодарность. Наши пальцы встретились. Я не мог оторваться от нее. Она – моя богиня, моя раба, она завладела моей волей и не отпускала. Я заметил легкую тень беспокойства на ее лице. В этом момент подъехало такси. Моя нимфа вспорхнула в железную коробку автомобиля, одарив меня испуганным взглядом прекрасных глаз, медная корона волос последний раз вспыхнула пламенем на солнце, и я остался в одиночестве на мостовой, окутанный клубами едкого выхлопного дыма. Мои пальцы помнили прикосновение ее пальцев. Я поднес их к губам и поцеловал.

Мне не нужно было знать, куда она едет. Я знал это наперед, ведь я давно люблю свою Милу. В тот вечер я ждал мою любовь возле крыльца ее квартиры. Было темно. Я купил ей букет полевых цветов. В тот день это были васильки. Я волновался как юноша на первом свидании. Она вышла из такси, подошла к двери, и я забрал мою Милу себе.

Поначалу она плакала, вырывалась и кричала. Угрожала мне отцом, полицией, умоляла отпустить. Она не понимала своего счастья. Каждый день я приносил ей цветы. С каждым моим появлением она забивалась в угол и просила меня не трогать ее.

Понедельник – синяя аквилегия. Цвет ее глаз. Цвет следов от ее кулаков на моем теле.

Вторник – маки. Цвет ее помады и солоноватых бусин на костяшках ее пальцев. Они, как капли утренней росы набухали на тонкой коже, когда истерические рыдания накатывали удушливым прибоем, и моя жар-птица билась в каменной клетке о кирпичные стены. Цвет паники и страха. Цвет любви.

Среда – ромашки. Цвет непорочности. И траура.

Четверг.

Пятница.

Суббота.

Воскресенье.

Лютики, колокольчики, васильки.

Ее искали. Но не находили.

Мне надоедали ее крики. Она пинала и сминала подошвами букеты, когда хотела отползти от меня подальше. Она сдирала ногти о стены, задыхалась от страха, кусалась и убивала мою любовь. Она хрипела, рыдала и ненавидела меня.

Я заставил ее замолчать. Шелковой нитью я уговорил ее губы больше не кричать. Шелковая нить заставила ее глаза больше не плакать. Холодное железо успокоило ее бешено колотящееся сердце.

Теперь она тоже любит меня. Моя тихая, безмолвная Мила. Я покупаю для ее платья, шоколад. Теперь цветы не гибнут на деревянном полу под подошвами ее туфель. Теперь она позволяет мне все. Я люблю смотреть на ее неподвижный профиль, когда она сидит у окна. Я люблю смотреть на ее волосы, люблю гладить их и расчесывать. Они такого нестерпимо рыжего цвета, что поначалу доставили мне хлопоты. Слишком уж они были приметные. Но я забрал их у Милы. Она дала мне свое молчаливое согласие.

…Еще двадцать минут до конца рабочего дня. Коллеги гогочут над пошловатыми шуточками, обсуждают предстоящий бейсбольный матч и своих стервозных жен, которые больше похожи на злобных дворняг, чем на женщин. В офисе душно, воняет копченой рыбой. Но я не злюсь. Я закрываю глаза и представляю, как приду домой и увижу свою любовь. Она будет безмолвно сидеть в кресле. Я подойду, поцелую ее в холодную щеку, проведу пальцами по шее. Бережно перенесу ее на кровать. Сегодня мы будем любить. Я и моя Мила. Я не тороплюсь – теперь у нее есть целая вечность для моей любви.

Читать на Вьюи...