Читать на Вьюи...

В тесной комнате ищу в вещах следы маминых прикосновений, запах ее ладоней.

Ее ладони- они знаешь какие? Еще немного растресканные от зимних холодов (лето капризничало и заставляло долго себя ждать), и уже огрубевающие от работы с розами, и угрюмым лиловатым можжевельником, завидующим их диковатой и гордой красоте, и золотистой пенной лапчаткой в ее саду. Они нагреты июньским солнцем и терпко, душно, сладко пахнут землей и чем-то гнилым. Они живые, как листья персикового дерева, ладони моей мамы, или как цветы лаванды, они растут, вбирая в себя соки земли, обретая бархатную мягкость всякий раз, когда прикасаются к моим волосам или моим щекам.

Моя мама - цветущий лавандовый куст.

Читать на Вьюи...

(Август, и облака в небе как потеки молока на выцветшей голубой скатерти. Август стопами стоит на сухой земле, его кожа груба - сухая серая кора деревьев, у него длинные руки - к небу протянутые ветви, у него тысячи глаз - спелые черные ягоды. Август, я пришла к нему, чтобы стать его невестой, и он наклонил ко мне свое усталое лицо, и я увидела, что солнце зажато между его бровей, и я поцеловала его в глаза, и на губах осталась горечь перезрелой любви, терпкой, безжалостной)

Твои зрачки, как спелые вишни… Ты наклоняешь ко мне свое усталое лицо, поперек рассеченное бровями, и целуешь меня. Поцелуй слаще патоки, слаще золотого меда, но такой же вязкий, такой же густой - он бесконечно долго переливается из твоих губ в мои.

Отстраняю медом перепачканные губы, поворачиваюсь к тебе спиной и ухожу.

Читать на Вьюи...

Когда я вернусь домой сегодня вечером, вы будете лежать на моей постели, на узком красном матрасе. Я лягу с вами рядом, и на червонном брюхе матраса нам станет тесно, и вы перевернетесь на бок, как большая неловкая рыбина, положите свою широкую ладонь на мой живот и будете смотреть прямо мне в лицо. Я на вас смотреть не буду, Анатолий, ведь если смотреть на вас, можно задохнуться от счастья: я не видела вас так давно.

А потом вы будете кормить меня шоколадными вишнями, и капли ликера будут застывать на губах, и мне прийдется вас поцеловать. После этого вам прийдется встать и уйти - непременно уйдите после поцелуя, Мариенгоф! Дверь за собой вам тоже прийдется закрыть самому, а я буду лежать на узком матрасе и, глядя все так же в потолок, буду гладить холодной ладонью ту половину кровати, на которой вы лежали.

Читать на Вьюи...

Нагая,

Восседает во главе рая,

Взирая,

Как я умираю.

Читать на Вьюи...

Я была в состоянии приятного равнодушного спокойствия, жара качала меня в своих густых чадных волнах. Во рту приятно горчило и от жажды щеки и небо были сухи.

Мне нравились мои впалые щеки, натянутая на скулах и подернутая сизым дымом кожа, когда я сидела с полуприкрытыми глазами на нагретом солнцем бетоне. Нас было четверо: приятные друг другу юноши и девушки, немного опьяненные жарой, жадные до жизни. Влажный блеск его глаз, почти маслянистый, я едва различала из облака дыма выпускаемого сухими губами, давая односложные ответы на взволнованные отчего-то вопросы.

Подъехало такси и я, бесстрастно скользнув рукой в руку второго мужчины, крупного и внушающего доверие, встала с теплого бетона ступеней. Закружилась голова, и я в ореоле дыма и темных пятен, мешающих видеть, первая прошла к машине и томным усталым движением опустилась на заднее сиденье, откинув назад голову, прижимая пальцы к векам. Два мужчины сели со мной рядом, я была прижата к тому из них, что задавал вопросы с большим любопытством. Он был немного взволнован, когда я повернула голову в его сторону.

На лице я ощущала ветер, от него разметались по спинке сиденья волосы, на лицо набегали тени цвета темной карамели и лаванды, тонкая ткань платья дрожала, прижатая пальцами к коленям. Второй рукой я облокачивалась об окно и кисть под неестественным углом выгиналась в касании к ключицам.

Он смотрел на надломы моего тела и подрагивающее платье, на тяжелые темные веки и опущенные плечи. Я смотрела в окно, и потом только перевела взгляд на его крепкие красивые руки, на илисто-зеленые потеки вен у локтя, на повернутое в мою сторону лицо. Когда прощалась со вторым случайным знакомым, протягивала руку для пожатия, он проводил ее мучительно медленным взглядом и не спешил отодвигаться от моих тлеющих жарой бедер. Мне тоже не хотелось, чтобы он отодвигался. Близость была томительной, но томительнее были минуты, когда мы ехали, разделенные десятью сантиметрами и вздымающимися пенными волнами промелькнувшего горячечного желания.

Выходя, накрыл своей сухой узкой ладонью мою обветреную, я по привычке ее отдернула и отрывисто попрощалась. Он закрыл дверь, я отвернулась и подумала о том, что с ним рядом приятно было сидеть – и тут же мысли дернули и сорвались в другом направлении – о мимолетных летних встречах и тоскливых прощаниях.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я самая отверженная женщина из всех

Читать на Вьюи...

Я все мысли и слова откладываю на потом.

Я хотела бы усы, как у вас, Марсель Пруст, и вашу фамилию, и, возможно, имя. И как вы, всю жизнь писать книги, прекрасные и нелепые своей красотой. Кому тогда нужна была красота? Кому она нужна сейчас? Чей мир она спасает – Достоевский ведь давно мертв? Марсель, ведь своими сочинениями вы дурачились, вы насмехались над пустоголовыми башмачниками и фабрикантами, которые покупали ваши книги из страха – вечного инстинктивного страха перед обществом, которое сочло бы этих мелких трудолюбивых жучков и паучков недостаточно изысканными, не прочти они ваш роман. Это поэтому он семитомный? Чтобы эти мужчины с натруженными мозолистыми руками, страстно желая вырасти в глазах знатных напудреных маркиз и маркизов, сгорбившись над сальным огарком свечи с вашей книгой, весом в килограмм, не меньше, и стоимостью в дюжину бутылок молока, ночами не смыкали глаз?

Весной 1880 или 1881 года Марсель Пруст испытал первый приступ астмы. Каково это? Марсель, ты задыхался? Тебе было больно? Ты плакал? Ты испугался смерти? Впервые? Если бы я была с тобой, я бы схватила тебя за горло и сдавливала бы его, чтобы ты выплюнул ком, мешающий тебе дышать. Я бы кричала и плакала вместе с тобой. Я бы всего тебя исцеловала мокрыми губами, боясь, что эти поцелуи – прощальные.

Ты бы рассказал мне о Рейнальдо Ане, о том, как ты плакал ночами, проводив его на грохочущий фронт первой мировой? Почему ты отпустил его туда? А вздрагивал, когда в кафе или салоне этой ужасной де Кайаве слышал «Развязавшуюся ленту» для двух фортепиано?

Боялся, что он не вернется?

(… ;)

Читать на Вьюи...

Р асстегнутое платье: золотая кожа между бледными полосами ткани, как разлом в литосферной плите, заполненный шипящей магмой. Я не могу снять его с себя, как будто вместе с платьем я сниму любовь. Я даже руки боюсь вымыть: с них смоется вечерняя пыль нашего расставания.

Когда я уйду, ты повернешься и тоже уйдешь.

И я буду плакать, размазывать по щекам и скулам грязные потеки и половодные реки коричневых глаз. Если я обернусь, ты увидишь на скомканном сыром лице синие тени бессонных ночей.

Я остывшая и неподвидвижная, как стоялая вода в реке. И тебе хочется окунуться в меня, и ты видишь себя во мне, как в глади зеркала. Тебе хочется, чтобы и я была в тебе, но я ухожу.

Я и так в тебе.

И когда я уйду и ты уйдешь, деревья склонят свои большие лиственные головы над нашим последним объятием.

(Я крепко к тебе прижималась своим тонким платьем, ты волновался и гладил по спине: «Солнышко». И я простила тебе все грядущие измены.

Ты никогда мне этого не говорил, и я молчала, боясь, но я люблю тебя, а ты любишь меня.)

Я навека остаюсь в тебе, уходя.

Пожалуйста, не отпускай меня. Я идеальна, и ты идеален – какой прекрасной парой мы могли бы быть. Я бы всем показывала тебя и говорила: «мой, мой, мой».

Но ты не мой, хоть мы и любим друг-друга по-звериному дико, и поэтому я должна уходить.

Мне жаль, что я не сказала тебе, что хочу остаться, что не умоляла тебя, не ползала перед тобой на коленях, дрожащей рукой не цеплялась за измятые брючины, не отпускать меня.

Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг,

И я вечно буду помнить твой взгляд, прикованный к моим плечам, ловящий каждый поворот моей головы.

И твой запах: усталость, алкоголь, пот.

И твое лицо. И тоску в твоих словах: «Не плачь, не плачь».

Посмотри на меня в последний раз и можешь уходить.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я помню прозрачность морей глаз. В тихой комнате горела лампа, шипел чайник на плите. Мы окунались в прохладную прозрачность воздуха из окна. На мне тяжелели твои обещания.

Ты говорила об осени, выдыхая дым. Всегда – дым. Дым и кофе. Ты сидела под лампой, вся облизанная желтым светом, желтая и восковая. Только губы шевелились: темное пятно подвижного рта на студеных щеках.

Ноябь – пора умирания. Пора целования пустыми губами мертвых лиц. Под ногами гниют очень уставшие листья. Я лежу с ними, и ты идешь по мне.

Я сидела с тобой рядом и твоя рука то накрывала бесстыдной обнаженностью мою, то опускалась на колено – как старая птица. На меня свет лампы не падал и я блестела глазами, фиолетовыми от вечера. Меланхоличные ресницы грустили из-за темноты. Им хотелось опуститься, хотелось уснуть. Но ты была рядом и я не могла спать. Ты была рядом – пусть почти бескровная, пусть восковая и вылизанная светом. Я тенилась, сгущалась, холодела. Клала голову на твое плечо, и жмурясь отпускала слова в полет по комнате со своего языка.

Я рассказала тебе страшную тайну: из комнаты в комнату за мной волочатся кусты и реки фиалок. Я фиалковая любовь.

И еще одну: всю мою жизнь я буду переезжать из ноября в ноябрь, и каждый следующий будет целовать лучше – так будет длится вечно.

И последнюю: будут еле волочиться вянущие века, будут капать слезки из глаз детей, мужей, матерей, потолков и карнизов, а мы будем любиться, пока кричат птицы.

Читать на Вьюи...

Желтая лампа немигая смотрела прямо на тебя. Ты выпускал ей в глаза стаи дымных птиц. Они из последних сил старались не дать твоему миру распасться на бестолковые шаги за дверью.

- Давай я лучше совру, - искусанные губы, я провожу пальцем по деревянному столу, повторяя контуры разводов. – Всю правду раздала тем, что за бортом. Представляешь? Так глупо.

Наверное ты никогда не слышал подобного. Ты любил правильных девочек и целовал их за ушком. Они мурлыкали, совсем как котята, притягивали к себе за галстук и из последних сил цеплялись за право быть твоими. Желание не утомляло ни их, ни тебя.

Холодные тени впились в твои виски и кубиками сухого раздражения сползли к шее. Не спросив разрешения, обвились, прижавшись мягким отсутсвием тела, вокруг рук. Пальцы прекратили войну.

Из последних сил мое безрассудное одиночество кокетничало с мужчиной, сидящим напротив. Оно выдумывало бархатные истории. Я поводила плечами, сбрасывала сомнения. Мужчина нервничал.

- Я не буду делать вид, не буду притворяться. Поняла? - Круг незаметно для всех замкнулся.

Этому мужчине не нужны обкусанные ногти и контуры красных губ, он пьет кофе с двумя кусочками рафинада. Я смотрела почти на него. Он уходил от ответа.

- Свихнусь, если окажется, что я промахнулась. – Это был мой последний выстрел наобум.

Читать на Вьюи...

Я очень давно не спала, а сегодня мне снились поцелуи с мужчиной – высоким – чьего лица я не могла увидеть. Он звал меня птичкой. Так просто, когда на двоих – только сон: мою дерганую свободу не крадут у меня, от меня не требуют обещаний.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

- Ты можешь поцеловать меня?

Вялое дыхание последней сигареты застыло на внутренней поверхности щек, тревожа горечью, и, ты говоришь «осмос», прокралось в кровь никотином.

Синицы зимовали на кончиках моих пальцев, ломкими коготками вцепившись в томное утро. Птичьи голоса резали холодный воздух мадригалами и кантатами – надтресутым фальцетом бились о барабанные перепонки. У нас целый город напополам, и пачка сигарет смятая твоими вспотевшими пальцами, неловкими, а птицы плещутся в луже талого города.

Сигарета смаргивает пепел, усталость смотрит сквозь твои глаза. Мы от тоски готовы повеситься, но вместо этого просто одну за другой выкуриваем сигареты, вяло тянущие утро сквозь фильтр. Жадное до тебя утро.

- Ты можешь поцеловать меня? – звучит громко, чуть громче, чем утро. Ночь хрипло вырывается из легких, мешается с предрассветной дымкой. Тени выходят из углов, странные, гротескные тени, неловко протягивают исполосованные руки – и, да, я могу поцеловать тебя.

Мы поцелуемся, может быть выкурим еще по сигарете и будем потом молча сквозь пальцы пропускать дымный рассвет в пустом, нашем!, городе. А синицы будут вопить обезумев, оплакивая сухой предрассветный поцелуй.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я напишу роман «Холера» и плюну в мертвого Камю.

Напишу «Смерть взаймы» – и это будет плевок в Ремарка.

Сотни тысяч страниц, написанных моей рукой, о которых будут знать только четыре человека, будут шелестеть своими обиженными жалобами, вымученными буковками, изнасилованными словами, выплаканными жидкими слезками.

Мои книги будут стоять стройными рядами на полках магазинов и набрасываться на каждого входящего острыми когтями слов и тугими буквенными кишками.

Мои письма будут хранить в музеях.

Ночью белый лунный свет растекается по мне, как разбитое яйцо, холодом и влагой, а огромные розовые химеры стонут под окнами. По ним стекают капельки жирного маслянистого пота. Они с Гюго когда-то вместе пили по ночам. Сейчас они старые, жалкие и дребезжащие. Гнилыми желтыми зубами кусают мою одежду и мои ноги.

Я не хочу никого любить.

Я не устала.

Я не задыхаюсь, - я стала зелеными морскими водорослями. Вы будете любить меня такую? Или станете оплакивать и отпевать – на коленях перед толстолицыми попами, таращащими глаза от жалости?

Прийдете на мои похороны, если я умру в двадцать? Или в восемьдесят. Приходите: на поминках будет cognac и gâteau au chocolat. И сгорбленные женщины в черных платьях, которые будут рады за меня.

Я состою из грубости, зависти и белой рассыпчатой пудры. Больше нет ничего: ни пустоты, ни сарказма, ни глупости. Я впереди всей планеты.

Девушка с волосами, отлитыми из бронзы подарила мне коробку пирожных и утомленно посмотрела из-под тяжелых (чугунных) ресниц. «Оля, я ненавижу этих шлюх». Нам можно их ненавидеть, ведь мы и сами такие. Только молчим больше. Я съела пирожные с жирным сливочным кремом поздно вечером, думая о том, кто целует сейчас волосы этой тонкой бронзовой девушки, кто обнимает ее скульптурные плечи.

Пятый, одиннадцатый, двенадцатый день весны. Тает серый снег.

Смеются пустые глазницы, выеденные дымом и отчаяниями.

Поезд, груженый жертвами ударов моего ножа, тащится на север, туда, где холодно и не так слышен запах разлагающихся трупов. Вагоны еле ползут за паровозом, выпускающим изо рта пенящиеся дымовые тучи.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я стою над тобой, нависаю; как удочка, пытаюсь выловить из твоего рта, носа, ушей стенания.

Все окрашено бурым, темно-красным, перемешано с кровью текущей с твоих губ.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

За кровавые удары красного сердца мне одна награда – твоя улыбка.

Читать на Вьюи...

Я прошу тебя, не уходи, останься. О чем еще мне просить тебя?

Ты ведь знаешь, я пуста. Во мне ни слова не осталось, чтобы рассказать тебе о своей любви. Что с ними – моими словами? Они стынут, примерзают к небу, щекам, зубам. Мне без них также плохо, как и без тебя. Не уходи, останься.

Останься, я заново научусь говорить для тебя, я соберу по буквам все самые прекрасные слова. Я найду рифмы к своей любви. Я расскажу тебе сотни, тысячи историй о незнакомых птицах и дождях, мертвых, безумных. Ты будешь моим государством, моим законом, моим судом. Если ты не уйдешь.

Останься. Я предлагаю тебе всю себя: всю, без остатка. Ты можешь сжечь меня или утопить в холодной грязи речной воды и смотреть на пузыри, вырывающиеся из моего рта в последнем моем крике, в мольбе: «Останься». Можешь морить меня голодом, обжигать меня кислотой, пусть я вся покроюсь язвами и нарывами – ты только останься.

Не уходи, земля разверзнется, восстанет Легион, из недр планеты вытечет, высочится жидкое жаркое ядро. Столбы едкого дыма будут подниматься от поверхности разломов литосферных плит, будут гореть кладбища, и братские могилы, и брошенные в лесу покойники, и утопленники в тихих водах рек.

(Вспухшие открытые рты всплывших мертвецов издерлись стонами, детки, объятые пламенем, зовут матерей с горящими волосами, а над ними красное небо, все в черных полосах, и парящий пепел)

Без тебя я нема и слепа. Не уходи, не уходи или разреши мне всюду ходить за тобой – быть тенью твоей тени, тенью твоей руки, тенью твоей собаки.

Не оставляй меня.

Читать на Вьюи...