Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

ВЛАДИМИР ГОРБАЧ, предприниматель, 46 лет:

«Я служил в железнодорожных войсках, в Красноярском крае, между Минусинском и Абаканом. Мы должны были там отсыпать какую-то трассу. У нас были КрАЗы, причем аккумулятор был только на одной машине. Заводились так: ставили один КрАЗ, который с аккумулятором, и он начинал другой КрАЗ таскать по тайге, по бездорожью. Таскал 20 минут и заводил с толкача. И тогда он работал до тех пор, пока двигатель не высыпался, пока он не умирал. Один месяц выдерживал, другой полгода выдерживал. Если ты заглох — все, до свидания. Заглох на трассе — и привет. Пока работали весной, летом, осенью — нормально, нестрашно. Но зимой это было жутко. Заглохнуть на трассе в тайге — фильм ужасов. И я это пережил.

Я отслужил год, уже был младшим сержантом, командиром взвода, а по должности старшим нормировщиком производственной части. И получилось, что машину я почти перестал водить. Это потом и сыграло роковую роль. В один прекрасный мартовский вечер я был дежурным по роте. Дежурный взвод зачем-то работал в ночную смену, и надо было отвезти им еду. Но это было громкое название — еда. В бак после чая наливалась вода, бак обычно даже не мылся, бросалась туда практически нечищеная картошка, селедка черно-коричневого вида, которая 20 лет уже где-то на складе мариновалась, потом эта вся жижа варилась. Селедку с картошкой вынимали — это было второе, а первое — бурая, черно-малиновая жижа. Еще хлеб давали. Он был замерзший и непропеченный. Его рубили топором.

И вот два бидона с этими деликатесами дежурный водитель должен был отвезти для ночной смены. Но водитель был настолько уставший, что просто уже ничего не соображал, даже не разговаривал. А поскольку я все время сидел в помещении и чувствовал себя нормально, я решил его пожалеть и поехать вместо него. А морозы стояли минус 35.

Поскольку я работал в помещении и на трассу выезжал только периодически, то я был одет в так называемое летнее хэбэ. Мы эту форму называли стекляшка, потому что она на самом деле была синтетическая и блестела, как стекло. Под стекляшкой было зимнее белье, а на ногах — кирзовые сапоги. В общем, это была летняя одежда. Все солдаты, кто работал снаружи, работали в валенках, причем валенки были без калош. Поэтому нам запрещалось греться, стоя у костра ближе, чем полтора метра, потому что тогда снег на валенках таял, и они становились мокрыми. Костры, кстати, горели круглосуточно. Сжигались десятки тонн абсолютно новой резины для КрАЗов. Да, мы так грелись — покрышками.

В общем, сел я в КрАЗ и поехал на трассу. Ехать до места отсыпки грунта, где работали ребята, надо было чуть больше десяти километров. Приехал я на место, сгрузил бидоны, покурил и поехал обратно. А километров через пять была горка, на которой нужно было включить пониженную передачу. На КрАЗе третья и пятая передачи расположены параллельно, очень легко перепутать. А я же без опыта вождения — воткнул пятую передачу и благополучно тут же заглох посреди тайги. Аккумулятора нет. Все обесточилось. Машина стала остывать. Я посидел 10 минут — уже минус в кабине. И тут меня пронзил дикий страх. На одну секунду. Я понял: я же в стекляшке и в белье одном. Вспомнил, как уже один придурок из части так и замерз, и в этот момент просто выскочил из машины. Рассчитал, что до вагончика из-за характера мест­ности дольше бежать. До части — шесть-семь километров. И побежал. Причем у меня даже не было никакой шапки, ничего. Эта стекляшка на морозе становится в одну секунду действительно как стекло, поэтому на мне, по сути, осталось одно нижнее белье.

Я был очень спортивный и думал, что спокойно за час эти шесть километров пробегу. Но бежал-то я по тайге. Представляете себе тамошние дороги? Это не дороги, это просто прорубленный лес и накатанная грязища, которая замерзла так, как замерзла. Это похоже на поверхность, покрытую какими-то гигантскими ромбами, с огромными рытвинами, выбитыми машинами за годы. КрАЗ по этой дороге в 11 километров шел, наверное, два часа.

Где-то минут через 40 бега я понял, что я приплыл конкретно, потому что перестал чувствовать ноги. Это были просто две колоды, две деревяшки или даже тяжеленные железки, которые били в землю. Портянки уже сбились к тому времени. Но перемотать я их не мог, потому что понимал: если остановлюсь, то мне каюк. Только бежать. Кроме того, я уже полностью отморозил уши. Тогда я выдернул из штанов рубаху и надел ее себе на голову — просто накрутил, потому что понял, что иначе прибегу без ушей. Я ее на руках оставил, сзади вот так завернул и накрутил на голову, замотал. И выглядывали у меня только нос и глаза. Но я к тому времени уже плохо видел, потому что у меня вместо глаз были просто два сугроба снега.

Я бежал, бежал и в какой-то момент понял: я уже не понимаю, что происходит. Впереди я ничего не видел. Сознание включалось фрагментами. Я не знал, сколько времени прошло, я не знал, сколько я пробежал — сто метров или еще один километр. Единственное, что я понимал, что часть где-то очень рядом, и это меня еще толкало вперед.

Дышать стало очень больно. Будто у меня в груди был ком — сначала огненный, потом ледяной. А потом я перестал чувствовать гортань. И тут что-то интересное произошло с сознанием — оно раздвоилось. Появился один, очень вредный, который говорил: «Володя, ну-ка беги давай». И был другой, мягкий и приятный, добрый самаритянин, который говорил: «Все уже. Отдохни. Не волнуйся. Тебя найдут. За тобой придут. Ты свое дело сделал уже». И третьим с ними бежал я. И не останавливался. Потом я уже полностью перестал чувствовать тело — ни рук, ни ног. Я почувствовал, что я — один большой орган, непонятный такой, лечу куда-то.

Последнее, что я увидел, — звезда. Звезда в тумане. Но не небесная. У нас на КПП был свет, и там был какой-то шлагбаум, на котором была какая-то звезда. И это то, что я увидел. На этом я почему-то понял, что моя миссия закончилась, и просто отключился. Вырубился у шлагбаума, потому что тело решило, что я достиг цели.

Когда я еще бежал, и сознание мутилось, у меня были мысли: а что скажут родителям, скажут — погиб при исполнении боевых обязанностей или погиб геройской смертью? У меня даже была мысль: а вдруг дадут мне посмертно Героя Советского Союза? Мне было 19 лет, я был воспитан в Советском Союзе, и звезда героя была такой желанной. Еще, когда я бежал, почему-то, видимо для успокоения, вспоминал лягушек в анабиозе: по сто лет они лежат — и ничего. И мне ничего не будет. Вспомнил мамонтенка Диму, и что собаки отъели ему хобот. Полный салат был в голове. В основном думал о холоднокровных. И все это было похоже на кино какое-то. А потом, когда упал, какие-то секунды видел фотографии родных — причем и прошлое, и настоящее, и будущее. Например, видел фото брата, но как будто ему 70 лет. Старик, но я точно понимал, что это он. А потом — все.

Что было дальше? Был у нас комбатовоз, солдат, который ездил туда-сюда, потому как у него была где-то женщина. Дело было в пять утра, и он возвращался в часть. Поскольку дорога жуткая, ехал он медленно и тяжело. А я лежал поперек трассы, как бревно. Он побоялся, что ударится, и остановился, чтобы откинуть бревно с дороги, и увидел меня. Он меня быст­ро за шиворот заволок в машину и привез в часть.

Я пришел в себя часов в 10 утра. Естественно, отморозил себе все конечности. Меня положили на кровать. Ребята обвалили меня одеялами, закутали, напоили горячим чаем. Потом была боль. Везде. Ноги. Руки. Глаза не открывались, уши горели. Сперва я ничего не понял, а потом увидел солдат и понял, где я. Стал тут же очень мучиться, что меня накажут, потому что я поехал вместо другого и бросил машину. Я обморозил, конечно, все пальцы на ногах и на руках, уши, нос. До вечера это происшест­вие от командования скрывали, а потом меня отвезли в Минусинск и положили в санчасть. Я несколько дней в ужасе ждал, что ампутируют пальцы. Они были черными. И врачи решали каждый день — отрезать пальцы или нет, и дразнили меня Мересьевым. Уши тоже были абсолютно черные. Но с гангреной обошлось. Я остался цел.

С тех пор с конца сентября по конец мая я ношу меховую обувь и шерстяные перчатки, потому что, когда температура даже плюс 5-7, у меня немеют пальцы, ноги, руки. И у меня нет ни одной футболки с воротом. Я по работе ношу костюм с рубашкой и гал­стуком и всегда расстегиваю верхнюю пуговицу. Иначе невозможно. Мне тогда прописали семь суток гауптвахты. Но ни дня я, конечно, так и не сидел. А ровно через 10 лет я оказался старшиной в Израильской армии. И там была такая жара, что можно было сдохнуть. Но жара, по мне, все-таки лучше холода».

Читать на Вьюи...

Век Вовы не видать

4 марта Владимир Путин идет на свой третий президентский срок. Esquire опросил пятерых человек, у которых опыт третьего срока уже есть. Записала Светлана Рейтер. Фотограф Виктор Горбачев.

Михаил Д., 30 лет, Архангельская область, ИК-21

ПЕРВЫЙ СРОК: незаконное хранение оружия (ст. 222 УК РФ)
ВТОРОЙ СРОК: кража (ст. 158 УК РФ)
ТРЕТИЙ СРОК: попытка убийства (ст. 30, 105 УК РФ)

Первый срок я так получил: был я с четырнадцати лет предоставлен сам себе, поскольку с родителями решил не жить. В шестнадцать лет купил себе пистолет — молодой, горячий, силы захотелось. С пистолетом поехал в Иваново, попал под проверку документов, пистолет нашли — сел. В первый раз я полтора года отсидел, во второй — два с половиной. Был голодный, пошел в магазин, украл кошелек — меня поймали и посадили. В третий раз мне сразу много дали, десять лет и шесть месяцев, хотя с моей стороны ситуация благородная была, я за человека заступился. И сижу уже с 2004 года.

Я к третьему сроку понял, что в зоне происходит не прогресс, а регресс. Помню, на малолетке, в Можайске, корпуса были бетонные, двухэтажные. В Костроме, на втором сроке, бараки были кирпичные, и администрация дышать свободно давала. Вообще, это самая лучшая зона была. Связь там отсутствовала, но был телевизор, были книги, и в той зоне ты как-то об исправлении задумывался. А на третьем сроке, в Архангельске, я сижу в деревянном корпусе. Даже странно — с первой моей ходки прошло почти десять лет, а условия содержания в зоне только хуже стали. Быт, в котором я нахожусь… да если б ты сейчас это увидела, то сказала бы, что это полный кошмар. Оборванные обои. Полы кривые и постоянно мокрые. Батареи прорывает раз в неделю, крыши протекают, от потеков потолки черные и зеленые, и лампочки от воды замыкает. Сырость постоянная, а дверей нет, вместо них висят одеяла. В Костроме, помню, был комодик маленький, все аккуратно, а тут мы вещи в клетчатых баулах держим, в каких торгаши на рынках товар возят. Вот стоят наши вещи на полу, в них залазят крысы, кушают наше мыло, грызут, гадят. Я слышал, в других колониях разрешены игровые приставки — Sega, Sony PlayStation. Как-то ХХI век ощущается. А здесь, в ИК-21, этого века вообще нет, у нас — восьмидесятые. При всем при этом администрация все время от тебя чего-то требует и унижает.

Я в ШИЗО был в Новый год, и мне даже отказали в том, чтобы в двенадцать ночи речь президента по радио послушать. Ограждают нас от внешнего мира, по радио включают такие вещи, которые и слушать невозможно. Какие-то местные каналы, там постоянно о лекарствах говорят и о болезнях — очень на психику действует. Я слышал, американцы включали военнопленным рок-музыку все время, чтобы они с ума сходили, мне иногда кажется, что и нас так специально мучают.

В том году спецназ и местные сотрудники администрации избивали всех. Заходили ребята в ШИЗО, открывали камеры, выволакивали людей «на коридор» и били ногами. Еще 17 января избили заключенных, и в знак протеста два парня, из избитых, вскрыли себе кусками стекла вены и забили ржавые гвозди в живот. У нас это называется заштырились. Вообще, когда штырятся, врач должен резко реагировать, так этих двух парней на больничку вывезли, и они там лежат, но операцию им не сделали, ржавые штыри у них в животе. Они сегодня ночью на связь выходили, мы от них все и знаем.

Есть такой город — Североонежск, Архангельская область. ОМОН оттуда к нам заходит очень часто, раз в месяц. Стабильно заходит, делает обыск. Это такая психологическая давка — крики при обыске, рукоприкладство в ШИЗО, почти каждый день бьют. Меня тоже били, и это очень страшно: ты ж не резиновый заяц, ты — человек, а сделать ничего не можешь. Ударишь в ответ, так тебе срок добавят, лишние три-четыре года. Недавно одного заключенного нашего так избили, что у него глаз вытек. Я понимаю, что в ШИЗО нарушители сидят, но мы же в России живем, нельзя же всех давить. Тут ты не об исправлении думаешь, а только обозляешься, поскольку сам не знаешь, что тебя зав­тра ждет.

На малолетке такого беспредела не было. Да, было рукоприклад­ство со стороны актива, но это ведь на любой малолетке так. На втором сроке, в Костроме, на общем режиме, нас администрация не била, только зеки между собой дрались. А сейчас нас давит закон. Я не понимаю, почему на третьем сроке все настолько хуже стало. Наверное, от начальника нового все пошло. Он очень жесткий. Говорят, на прежнем своем месте заключенных как рабов использовал. А еще к третьему сроку до меня дошло, что правительство давит на начальство колонии и администрацию по всей России. От них бумажки требуют, а те начинают шевелиться и делают то, что делать нельзя, лишь бы отчетность нормальная была.

На жалобы наши никакой реакции нет, да и что может сделать человек, закрытый в камере с лампочкой тусклой в 36 ватт, которая двумя решетками прикрыта, чтоб он ее, не дай бог, не вывинтил? Какие тут протесты?! Только вскрыть себе вены и гвоздь в живот вбить.

Александр М., 43 года, Липецкая область, ИК-6

Вышел на свободу через неделю после интервью

ПЕРВЫЙ СРОК: хулиганство (ст. 206 УК РСФСР)
ВТОРОЙ СРОК: хулиганство (ст. 206 УК РСФСР)
ТРЕТИЙ СРОК: кража (ст. 158 УК РФ)

В двадцать лет подрался — обычное дело: выпили, поговорили, недопоняли друг друга. В оконцовке в 1991 году дали мне три года и этапировали в ИК-2, в Воронежскую область. За ИК-2 могу вам следующее сказать: администрация что хотела, то и делала. Нужных — поощряли, остальных — ущемляли. Сидеть там временами было тяжело, потому что даже то, что заключенным по закону было положено, им не давали. Допустим, если я чего нарушу, так меня сразу в ШИЗО сажали, а если администрация чего не так делает, ее и посадить, получается, некуда, и наказать нечем.

До освобождения оставалось мне шесть дней сидеть, а у меня мать умерла. Родной брат приехал, мне об этом сказал, так мне и 15 минут свиданки с ним не дали. По закону меня должны были под конвоем отвезти на похороны, чтоб я с матерью простился, у гроба постоял. А мне сказали: «У тебя много нарушений, не поедешь ты никуда, сиди здесь». Сам начальник колонии мне об этом лично сообщил. На могилку матери я попал уже после освобождения.

Женился я на девушке своей, Татьяне, родились у нас двое детей. А в 1996 году я опять сел, за драку с милиционером. Вышло так: первый день Пасхи, пошел я тещу свою навещать. Остановил меня милиционер, поскольку я выпивши был, и начал меня в отделение забирать. Я ему говорю: «Чего меня забирать-то? Я ж не хулиганю, никого не трогаю, мне до тещиных дверей два дома осталось пройти, никуда я не поеду». В общем, не поехал я с ним, подрался и четыре с половиной года получил.

Заехал впервые на ИК-6, туда как раз спецназ заходить начал. Заходили в камеры ШИЗО каждый четверг, избивали: кому-то зубы выбивали, кому-то ключицу сломали, ребра. Заключенные голодовку начали, прокурора по надзору жалобой вызвали, а тот приехал и прямо сказал: «Спецназ создан для того, чтобы устранять беспорядки, и они должны не на теории, а на практике учиться. Вот они на вас и учатся». А бьют они сильно.

В третий раз я в зону попал в 2011 году, все в ту же ИК-6. Дали мне год — украл я в автобусе телефон, сам не знаю зачем, он мне и не нужен особо был.

От того, что я на третьем сроке увидел, я просто в шоке был. За то время, пока меня не было, зона сильно поменялась, и уже не спецназ нас бил, а администрация, просто так, без всякой мотивации. В ШИЗО постоянно бьют и под холодный душ ставят. Говорят, типа, для дезинфекции, но, по-моему, для унижения. Еще отжиматься по 150 раз заставляют, а я ж не спортсмен, больше 50 раз отжаться не могу, так в чем же я виноват, за что же меня бить? Я и так после смены четыре часа подряд металлические сетки вязал да еще шкатулки вырезал, хлебницы и нарды.

Закон они сами не исполняют, а от других исполнения требуют.

А от воли у меня много ожиданий. Там семья моя, хочу к родным. Насиделся уже.

Александр П., 26 лет, Ростовская область, ИК-2

ПЕРВЫЙ СРОК: кража (ст. 158 УК РФ)
ВТОРОЙ СРОК: грабеж (ст. 161 УК РФ)
ТРЕТИЙ СРОК: незаконный оборот наркотиков (ст. 228 УК РФ)

Я на третий срок заехал, как к себе домой. Кругом родные, уже даже надоевшие лица. Многих знаю с малолетки, есть и те, с кем на втором сроке познакомился.

У себя в Новошахтинске я считался трудно воспитуемым подрост­ком, с 13 лет состоял на учете в дет­ской комнате милиции. С товарищами лазил по заводам, фабрикам, воровал стройматериалы, технику, по машинам воровали. А потом документы мои в школе собрали, припомнили все и отправили на малолетку, в Чертковский район, село Маньково. Одно время там нормально было, а потом начальник колонии поменялся, и начался жест­кий режим: со стороны администрации разрешили рукоприкладство. Три человека тебя в спортзал выводили, могли затрещин навешать, а могли ногой пнуть. Когда вышел, было мне почти 17 лет. Пока работал, все в порядке было. Потом работу потерял, пришлось домой ехать, а там — караул: делать нечего, устроиться некуда. Начал опять воровать, более осознанно, по-крупному. Угонял машины, за год штук двадцать. Было у меня два подельника, на одного милиция вышла, и он остальных сдал. Дали четыре года, отправили в колонию в Каменск.

Когда я туда заехал, зона была режимная, «красная», и все было очень плохо («красная» зона полностью контролируется администрацией, в «черной» более развито самоуправление, основанное на воровских законах. — Esquire). За человека тебя никто не считал, сотрудники вели себя некорректно, не просто били заключенных, а ломали им и дух, и здоровье. Я еще на централе встретил парня одного, он ехал в Каменск за добавкой. Говорю: «Слышь, братуха, должно же в этом Каменске хоть что-то хорошее быть, должны быть светлые моменты?» А он отвечает: «Да, братуха, есть светлое. Вот заходишь ты в 11-й оперкабинет и сам выбираешь, какой палкой тебя бить будут». Там целый отряд опущенных был. Если кто из заключенных на конфликт с администрацией шел, то к нему подводили обиженного, тот его целовал, и все — опустили. Были и более изощренные методы: пристегивали бунтаря наручниками к батарее, штаны сзади спускали, обиженного подводили, он по заднице голой пару раз чирканул, и нет человека, он в опущенном отряде.

Я там сидел тихо, мирно, серо, никуда не лез, обходил все острые углы и старался не создавать себе проблем. Мне, считай, повезло: через полгода, как я туда заехал, массовый суицид случился, против беспредела. Вены повскрывали, лужи крови на полу. Генералы приехали, пресса. Попустили, легче стало сидеть. Вышел в 2008 году. Подсобную работу нашел, нашел девочку, Олю, и все вроде хорошо, но чего-то в жизни не хватало. Начал я помогать тем, кто на зоне сидит: передачи возил, телефоны перекидывал, спирт. На том и погорел: остановили меня милиционеры недалеко от лагеря, в оконцовке откуда-то выпал героин, хотя его и не было. И заехал я на новую зону, в Ростовскую область. Она «черная», жить можно. На третьем сроке нет такого ожесточенного давления, как на втором, в Каменке. Администрация мягче относится, не грубит, да и мы себе лишнего не позволяем.

Воля, какой я ее помню, сильно изменилась. Я когда с Каменска в 2008 году освободился, то в людях перемены почувствовал, по-другому они жить начали. Дружбы и человеческого понимания у них теперь нет, и ради наживы они через все человеческие ценности перешагнут. В зоне люди сплоченнее, и сразу видно, кто есть кто.

Александр Е., 46 лет, Тамбовская область

Номер колонии не указан по просьбе интервьюируемого

ПЕРВЫЙ СРОК: грабеж (ст. 145 УК РСФСР)
ВТОРОЙ СРОК: разбой (ст. 146 УК РСФСР)
ТРЕТИЙ СРОК: убийство (ст. 105 УК РФ)

Первый срок я сидел под Тулой, в Алексине, — по малолетке часы с деньгами отобрал, четырнадцать лет мне было. Дали два года. В те времена даже материально было плохо — питание неважное, содержание паршивое, полы бетонные. В общем, плохо было. Но малолетка за зону не считается. Второй срок отбывал в Кировской области, когда после разрухи гуманизация пошла. В девяностые нас лучше кормить начали, полы нормальные сделали, не каменные. Физическую силу применяли — как тогда, так и сейчас. А третий срок я получил за то, что убил мужчину одного — за слова нехорошие в свой адрес, нецензурные. Я его предупреждал, были у меня с ним столкновения. Говорил: «Не делай больше эти вещи, иначе я тебя просто-напросто убью!» А он, наверное, подумал, что у меня силы воли, силы духа не хватит.

Зоны на втором и третьем сроке у меня «черные», и в них сидеть гораздо лучше, чем в «красных». Причем во всех отношениях. В «красной» зоне ни черта не поймешь — там унижают, бьют, человека ни во что не ставят. Чуть что — дисциплинарное взыскание. А в «черной» зоне условия содержания людские, и все так, как и должно быть. Я думаю, вы понимаете значение слова «людское». Я всю жизнь свою в это значение вложил.

Сидеть стало лучше: во второй зоне к нам ОМОН заходил, а сейчас на нас спецназ и ОМОН не давят. Администрация, конечно, заходит, но жесткостей не делает. С передачами лучше стало. Раньше было так: дали мне десять лет, и первую передачу я смог получить только через пять лет. А сейчас этого нет. Смотрите, я нахожусь на строгих условиях содержания и две передачи в год имею право получить, и две бандероли, и два свидания — краткосрочное и длительное.

Приходилось мне и на тюремном режиме сидеть, за плохое поведение, и вот с этим сейчас похуже стало. Со второй зоны, чтоб на тюремный режим отправили, надо было столько, в натуре, начудить — бог те знает что. А сейчас, если надо, то тебе нарушения напишут и те, что были, и те, которых не было. Меня отправляли за то, что от статьи 106-й отказывался, уборки территории, — мне, по жизни, не положена эта статья. В законе ведь написано, что два часа в день мы должны тратить на благоустройство колонии. Где написано, что я должен благоустраивать колонию с веником в руках?! Может, я за свои день­ги две банки краски куплю и буду красить свою тумбочку, в которую продукты кладу. А им ведь не надо, чтоб я пол мел. Им надо унизить меня, чтоб я веник в руки взял. За это я на строгие условия содержания и попал. Работы сейчас ни в одном лагере почти нет, и платят за нее копейки. Но я сам ни дня на производстве не был, принципиально не работаю. Деньгами товарищи с воли помогают.

Известно мне, что на свободе происходит беспредел. В основном все под мусорами. То есть все кричат, что сами по себе, а куда ни копни, везде милиция. Но я в надежде на хорошее выйду. На воле у меня мамка, сестра, супруга молодая, на 20 лет меня моложе, мы с ней между сроками познакомились. В общем, хочется поскорее выйти, но и в зоне особых проблем нет.

Сергей К., 40 лет, Башкирия

Номер колонии не указан по просьбе интервьюируемого

ПЕРВЫЙ СРОК: кража (ст. 144 УК РСФСР)
ВТОРОЙ СРОК: кража (ст. 144 УК РСФСР)
ТРЕТИЙ СРОК: умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть (ст. 111, ч. 4 УК РФ)

Почему в первый раз сел? Глупость, романтика — украл, выпил, сел в тюрьму. Было мне тогда пятнадцать лет, и была у меня такая идея: если наше государство нас обманывает, дайте и мы его немножечко обманем. Обокрал я контору, взял по мелочи — парфюмерию, шампуни, галантерею. В 1984 году попал на малолетку в Чите, и сиделось мне, с одной стороны, трудновато, а с другой — легче, чем сейчас. С питанием было трудно, хлеб был такой, что если его в стенку кинешь, то он прилипнет. К хлебу давали каши на воде, а если в ШИЗО сажали, то кормили через день. Зато милиция по камерам не ходила, и людей не били. Тогда все пакости были более явными: холодом морили на всю катушку, голодом — тоже, а сейчас все это делают завуалировано. Если по нормам, то температура в помещениях нормальная, но ФСИН одеяла нам выдает — так они с простынку толщиной, и от холода совсем не спасают.

После малолетки я пробыл на воле достаточно долго, пока в армии служил. Был я десантником в Афганистане, туда судимых брали, и я думаю, это для того делали, чтобы человека раз и навсегда исправить. В Афганистане было страшно, и убивать мне приходилось. Скольких я убил, не считал, только помню первого душмана: он меня в плен взять хотел, в живот ранил, и пришлось его убить ножом. Мне война снится до сих пор. Я вернулся оттуда с контузией, и она до сих пор на мне отражается. Нет у меня ни наград, ни пенсии, вычеркнули меня из всех списков. А все потому, что как только я пришел из армии, так и сел во второй раз. Все та же кража: в магазине барахла набрал, я же жизни нормальной и вещей хороших долго не видел, слямзил чего-то, и сразу меня к ответственности привлекли. Наверное, я клептоман.

Посадили меня в ИК-13, под Владивосток. Зона та нормальная была, хорошо сидел, ничего дурного сказать не могу. Вышел на свободу в самую разруху, когда СССР сломался. Пытался на работу устроиться, девушку нашел, но, как у нас правильно говорят, «если сел один раз, то и дальше будешь сидеть». Милиция за тобой во все глаза следит, и как только кто-то кого-то ограбит, ты — под подозрением. А в 2006 году убил я человека. Ссора, обычное дело. Он к женщине моей приставал, я ударил его, а он — все. Я был немножко выпивши, а он вроде трезвый, хотя я и не помню точно.

Я вам скажу: по сравнению с тем, что раньше было, третий срок — это чистый дурдом. Система совсем жесткая стала. Я в лагерь приехал, так уже с карантина пытки начались. На растяжку ставят, заставляют взрослых мужиков садиться на шпагат, руки вверх поднимать, и так — целые сутки, на улице. Еще гимн петь заставляют, козлы эти. А ты знаешь, что это за козлы? Те же зеки, только они при администрации работают. Зеки зеков бьют, дает им администрация такие указания. Все для того, чтобы с новоприбывших дурь выбить. Если в столовой кушать садятся, то козел какой-нибудь кричит: «Чтоб все съели на счет три!» И начинает считать. Не успел все съесть за три секунды — доедай в туалете. Спецсредства применяют, за то, что я якобы на сотрудника пытался напасть, к батарее наручниками пристегнули и резиновыми дубинками отлупили до синевы. Был у нас заключенный — его при мне, в 2006 году, в изоляторе до смерти забили, более семисот ударов дубинками нанесли. Козлы изгаляются как хотят: зеков гимн петь заставляют, а сами «Голубую луну» Моисеева слушают или «Нас не догонят» группы «Тату».

Я в курсе, что на воле много про политику и выборы говорят. А за кого голосовать? Медведев с Путиным в одной упряжке, они все под себя подмяли, все госструктуры развели, а народ как бедствовал, так и бедствует. Они там все кричат: «Гуманизация, гуманизация!» Да какая может быть гуманизация, если людей пытают? Если к нам сюда заключенный из Европы попадет, он же ни дня не выдержит, с ума сойдет сразу же.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

кто хочет себе такую?)

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

сегодня 3 января, давненько мало сплю, сначала вырубаешься а через некоторое время просыпаешься, внутри приторно и противно, тяжело, туманно, ватно, пытался выпить в НГ, а не смог. думал полегче будет……слишком много раздражителей

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...