Обожеда
Мне безумно захотелось сделать что-нибудь подобное. Что я и сделала.

Я уже который раз пересматриваю. Который день.
У меня все так же слезы.
У меня все такая же истерика.
Как я вас люблю, мои хорошие. Вы такие молодцы. Вы столького добились. Вы проделали такую невероятную работу. Не только над этим клипом - в принципе, в целом.
Мы вас безумно любим. Каждый из нас: из тех, кто составляет нашу большую семью. То, что сказали ребята в клипе - это та малая часть эмоций, которую мы отдаем вам. Мы можем больше. И мы будем больше.

Вы столькому меня научили. Думаю, не только меня. От вас идет такая энергия. От вас хочется жить, хочется верить. Вы заставляете плакать и смеяться. Вы объединили весь мир своими песнями. Мы говорим на разных языках, но понимаем друг друга, мы выглядим совершенно по-разному, но узнаем друг друга среди прочих.
И какие несчастные случаи на концерте способны затмить все это? Мне все-равно. Я хочу побывать на вашем концерте. Я хочу почувствовать, каково это.

Мы всегда с вами. Мы движемся в едином ритме, потому что мы - едины. Мы - мечтатели. Мы - Эшелон. И мы всегда им будем.

Просто спасибо.

And the story goes on!

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

The hardest part of this -
Is leaving you.

Читать на Вьюи...

К. Маккалоу "Поющие в терновнике "

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Нам в тот раз, мне кажется, было не больше восьми.
Нам впервые доверили что-то решать самим…
Обойдусь без доверия, дальше уж сам, аминь.

Эту сказку начать иначе хотел б любой,
кто не ведал, как я, ни ненависть, ни любовь,
кто как ты, был собой и сбегал, оставаясь собой,
но ведь каждый считал, что он-то не убежит:
только трусы бегут от силы, дающей жизнь, -
я и сам не поверил бы, раньше ты мне скажи,
что пространство и время - всего лишь цветной туман.

Я был мал и мало что понимал,
там, где ты уходил, я просто сходил с ума.

Для печальной сказки у нас неплохой итог.
Ты опять победил, я, опять, уж прости, не смог,
враг повержен, гордись собой, самозваный бог.

Кровь стекает по телу, а пот с виска.
В сердце пуля, как дробь от дробовика.
В голове - барабанная. Чтобы наверняка.

Новый план: умереть на твоих руках

II.
Нам с тобой чуть меньше чем сорок
И чуть больше, чем девятьсот.
Ежевечно меняем морок,
Окружение и лицо.
Этой сказке не нужен доктор,
У неё в чести псилоциб.
Вместо точки в финале - окта
эдр на оси абсцисс,
Синусоиды многоточий
И пространства холодный шёлк.
На паркете сойдёмся ночью
И иди, куда раньше шёл.
Вместо музыки - барабаны,
Вместо крови качает яд.
Без вина абсолютно пьяный
Без вины во всём виноват.
Шаг вперёд -С4- ранен.
Мы танцуем, пока мертвы.
Под босыми ступнями пламя
Красной выгоревшей травы.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Кукольная трепетность в очах ее. Густые ресницы. Вальс водит за руки, кружит ее кукольное платьице. Ее локоны медленно поднимаются, поднятые ветром кружения с ним. Кукольник любит свою куклу. Ее фарфоровое лицо, ее трепетные губки. Стеклянные глаза. Завораживающе идеальные формы пальчиков. Рюши на ее платьице. Мягкие линии складок. Он бы танцевал с ней весь день под огнями отражающих игрушек. Весь день. В этом магазине. Пока не видит его никто. Кэрол с детства любил кукол. Ни оружие, ни машинки никогда не привлекали его так, как куклы. Что есть в оружии? - Смерть. Что есть в машинах? - Грязь. Лишь причудливые механизмы нравились ему. Он любил разбирать часы на все эти шестеренки и колесики. Они завораживали. Как механическое сердце, жили своей жизнью. Но куклы… Куклы - это другое. В них целый собственный мир… более иное. Но они похожи с механизмами: без запускающей руки хозяина, они не идут. Им нужен проводник, ведущий, руководящий. Он готов взять за руку и вести каждую куклу.
Как же не замечают люди, что они живые? Что у них тоже есть свои эмоции и чувства - намного ярче, чем у людей, но все же кукольные. У них все понарошку. Все ненастоящее. Отчужденность. Мир за стеклами глаз. Им недоступны человеческие эмоции. Зато они искренни в своем "понарошку". Они пытаются перенимать и подражать человеческому, не чувствуя этого на самом деле. Лишь внешняя оболочка. Внешний облик движений. Но они никогда не лгут, подобно людям. Люди способны лгать из ревности, обиды, злости, зависти. Куклы - никогда. Они искренни в своей искусственности.
Кэрол очарованно смотрел на свою куклу. Они все одиноки. Никто не понимает их истинной сущности, что внутри. Редко какой ребенок задумается, с чем играет, и даже, ощутив тепло личности - ведь дети часто его ощущают - не поймет, с чем имеет дело. Кэрол и сам ощущал себя куклой. Живой человеческой куклой. С человеческими руками и ногами, головой, туловищем. Он был словно выброшен из реальности и закрытый пленкой. Пленка эта была на сердце, и на душе, и на мыслях его. Он не любил серьезные разговоры, хотя, безусловно, понимал их. Может, не все, но понимал. Он любил кукольность, легкость. Легкость движений и легкость мыслей. Легкость чувств. Почему люди всегда любили все усложнять? Он бы хотел подарить своим куклам целый мир. Сказочный. Он бы повел их по свежей зеленой траве, устроил пикник с маленькими фарфоровыми чашечками и тарелочками. Налил бы чаю понарошку и положил бы те красивые пирожные из пластика, которые он хотел купить. Им бы было хорошо. Лишь он понимает их, а они - его.<…>

<…>Он пришел в магазин игрушек. Встретился взглядом с куклой. Она чуть заметно улыбнулась ему. Только ему. Он купил ее. Взял ее себе. К остальным. Они говорили и знакомились между собой. Тихо. Бесшумно. Без слов. По-кукольному. Понарошку. Затем он расстелил купленный ковер из настоящей травы. Поставил маленький столик. Стульчики. Накрыл скатертью. Расставил тарелочки и чашечки. Поставил чайничек. Разложил камни вместо тех самых пирожных, которые так и не успел купить.<…>

<…>В городе открылся Кукольный Дом.

Кукольный Дом собирал всех кукол города. Истинно кукол. Тех, кто ощущал себя куклой точно так же, как и Кэрол. Они были так же несчастны. Но встретившись вместе, они понимали друг друга без слов. Это было трепетно, наблюдать за этим, даже для меня. Они глядели друг другу в глаза, изображали какие-то кукольные движения – и понимали друг друга. Без слов. Они, конечно, говорили. Но это, на самом деле, было им за ненадобностью. Просто они привыкли говорить. Скрываться за масками людей. Так научил их этот мир.

А потом… Кукольный Дом стал интересен не только ему и таким же, как он. В это сказочное место стали сбегаться люди.
Они заражали Кукольный Дом бурным смехом, шумом. Они несли много еды. Размазывали ее у себя по лицам. Так по-живому. Так грязно для кукол. Кукольный Дом стал слишком шумным. Он стал поглощать посетителей. Организаторы радовались: чем больше посетителей, тем больше выручки. А куклы стали уходить из него. Некоторые, которые все еще могли держать себя за стеклом и не обращать внимания на людскую суету, бесшумно гуляли там. Кто их замечал, для кого они оставались незамеченными. Но они замечали только друг друга.
Постепенно Кукольный Дом из обители кукол стал обителью людей. Грязный и неэстетичный. Человеческий Дом.
Кэрол больше не мог вытерпеть этого кошмара и сам попросил меня, чтобы я забрал его человечность. Сделал его вновь куклой.

— Теперь он болтается на ниточке, подобно елочной игрушке или своим куклам.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Вашему вниманию:

Скажу для начала, что, пожалуй, это мое первое серьезное аниме. Я так подозреваю, что и последнее. Не хочу портить впечатление.

Сюжет:

Викторианская Англия. Сиэль - сирота, наследник рода Фантомахайв, успевшего завоевать склонность королевы - заключает сделку с демоном, по которой он заберет его душу после выполнения желания графа. Взамен Сиэль получает отменного слугу и охрану. За основу серий берутся легенды и мистические события Англии того времени, а также отсылки к другим авторам: Черная Смерть, Собака Баскервилей, Джек Потрошитель и многое другое. Здесь с особой тщательностью показаны отношения прислуги и хозяина, чувствуется антураж готического стиля: мрачные цвета, высокие соборы, погружение в дух Великобритании ХIХ века - сразу бросается в глаза и приводит в восторг латентных англичан, вроде меня. На самом деле, с самого начала затягивает. Аниме скорее отнесешь к жанру детектива с вкраплениями черного юмора.

: Опенинг, музыка и особенности

Что первое вы видите, смотря новый сериал? Конечно же, опенинг вкупе с фоновой музыкой. Музыкальное сопровождение, на мой вкус, здесь на удивление хорошее. Признаю. Приятным открытием быо то, что местами даже классика мелькала.

- Как же хочется еще
Хотя бы раз полюбить этот чудесный мир.

- Луна укажет нам дорогу.

- Вовек наши сердца не разделит ничто.

Что порадовало: здесь не просто даются названия сериям, но в каждой раскрываются черта характера дворецкого. И да: я выучила кучу названий чая и десертов. #спасибоСебастьянузаэто

Мир Темного Дворецкого

Сиэль Фантомхайв & Себастьян Михаэлис

"Если ты пешка, то веди себя как пешка и выполняй приказы того, кто выше тебя. Это ключ к успеху и долгой жизни."

Цепной пес королевы и его верный слуга. На самом деле, казалось бы, ничего особенного. Если бы этот слуга не был демоном. Желание Сиэля состоит в следующем: отомстить за убийство его родителей и за то, что его обесчестили. Им движет вечный механизм, который постоянно толкает мальчика вперед через все препятствия, и имя этому механизму - Ненависть, пропитавшая его насквозь. Недетское мышление, жесткость, сила воли, способность не сворачивать с намеченного пути, но благородство - неплохие задатки для быстрого осуществления мечты, и, как следствие - потери души. Не удивительно, что именно непорочная в своем стремлении к мести душа Сиэля стала той, которой жаждет обладать любой демон. Как и не удивительно, что Себастьян отдает этому столько сил. Я могла бы сказать, что он привязался к своему хозяину, но в этой ситуации понятие "привязанность" ужасно неточное и расплывчатое. Шаг за шагом демон взращивает отданную ему душу. Между ними что-то большее, чем просто рамки "слуга\хозяин". Себастьян во власти Сиэля. Душа Сиэля во власти Себастьяна. Что-то не человеческое. Желание. Их связь, больше, чем у кого либо, и это подтверждает печать Договора (пентаграмма) прямо на глазу Фантомхайва. Ведь чем ближе печать к глазу, тем сильнее связаны человек и демон.

"Кто, как не дворецкий семьи Фантомхайв справится с этим?"

Алоис Транси & Клод Фаустус

"Hoheo Taralna Rondero Tarel."

Появляются во втором сезоне сериала. Если Фантомхайва называли цепным псом, то новому герою больше подходит звание паука королевы. Однако, эта парочка, пусть Алоис и Сиэль и имеют схожее прошлое, разительно отличается от первой полюбившейся. Транси ведет себя более эксцентрично, показушнее, сумасброднее. Лишь позже мы понимаем, что все это мишура. Весь этот мальчик, кричащий "Оле!" и пихающий розу в рот Клода. Мишура. Внутри он - нуждающийся в любви, в тепле, как любой сирота. Незаметно для себя становится подвластным своему же дворецкому, пытается завоевать его расположение, но встречается лишь с безразличием. Фаустус отнюдь не изысканный и саркастичный, а деловитый и холодный, думающий лишь о выгоде. Защищает своего хозяина, но лично я не заметила в этом особого рвения.

"Я превращу день - в ночь, белоснежное - в кроваво-красное, ложь - в правду. Вот что значит дворецкий семьи Транси."

The Others

Грелль Сатклифф

Для того, чтобы понять, кто же такой этот самый Грелль, сначала нужно узнать, кто такие жнецы. Жнецы - эдакие боги Смерти. Забирают души умерших, перед этим просматривая пленку, которая исходит из их тела после смерти - кадры их жизни. Они решают, каким был человек при жизни и куда его направить. Сатклифф - как раз из таких. Его можно считать одним из тех немногих комических персонажей, которых ждешь, когда они появятся - и которые не надоедают. Гиперактивный, вечно преследует Себастьяна, признаваясь в любви. Жизнерадостный, неунывающий, сумасшедший персонаж.

"Себастьяааанчик!!!111адынадын"

Гробовщик

Жнец в отставке. Помогает Сиэлю в расследованиях, когда дело заходит в тупик. Денег за услуги не берет, лишь желает, чтобы его рассмешили. Вледелец похоронного бюро. Еще один источник юмора и атмосферы сериала.

"- Сегодня у этой леди праздник.
- Праздник?
- Да. Последний и величайший праздник в жизни, похороны."

Элизабет Мидлфорд

Невеста Сиэля и его двоюродная сестра. В сериале скорее символ бесконечной любви к жениху. Сиэль считает своим долгом ее защищать. Лиззи хочет, чтобы ее любимый был счастлив и делает все, чтобы так оно и было. Пусть и не выходит.

"Мир грёз нельзя увидеть глазами, его нужно почувствовать сердцем."

Ложка дегтя:

Ложкой дегтя, несомненно, стал второй сезон. Смотрела его с чувством, граничащим с истерикой, в большей мере из-за накаляющегося с каждой минутой сюжета. Когда ты посмотрел уже половину сериала, знаете ли, интересно, чем это все же закончится. Создатели многое потеряли, решив продлить историю, закончившуюся так логично (ниразунеспойлер). Стиль рисовки проигрывает первосезонному, как и привычный уже юмор. И концовка.
Сценаристы решили рискнуть. Шампанского?

Впечатление:

Итак, что же такое "Темный Дворецкий"? Смесь филосовского смысла и английского юмора в одном флаконе. Нечто запоминающееся. Нечто красивое. Нечто феерическое. Нечто, несущее мысль о том, что добро часто не такое уж белое и пушистое.
Станиславским себя тут уж никак не поучувствуешь. Верю.

10 из 10 (даже несмотря на второй сезон)

"Даже если у трона лежат мёртвые пешки, игра закончится только тогда, когда падёт король."

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я чувствую острую необходимость писать тбе ежедневно, ежечасно. Она сильнее, чем потребность в дожде, каникулах или даже в новом блокноте.

Лена.

Читать на Вьюи...

Мои храбрецы.

Читать на Вьюи...

Для меня Ван Гог является лучшим художником из всех остальных. Конечно же, он самый популярный и самый великий художник всех времен и народов. Композиция его цветов просто великолепна. Он превратил боли, которые мучили его жизни в экстатическую красоту. Боль легко нарисовать, но использовать и страсть, и боль, при этом изображая весь экстаз, радость и великолепие нашего мира.. этого ещё никто никогда не делал раньше. А может, в будущем, никому больше и не удастся.
На мой взгляд этот странный, дикий человек, бродивший по полям Прованса, не только величайший художник, но и один из величайших людей, живших на этой земле.

Читать на Вьюи...

"Дар Змеи".

Читать на Вьюи...

За всеми этими "шта, лал, азазаахазахазах" мы (и даже я) теряем себя. Это не так плохо, как кажется на первый взгляд. Взгляд слепого?
_

Мне страшно за то, что со мной будет в будущем. Я думала, что это чувство приходит ко мне время от времени, но когда оно появляется - понимаю, что оно никуда и не уходило.
_
Меня волнуют некоторые фильмы, вернее, истории, которые в них описаны, книги и музыка (стандартный набор уже), а также некоторые люди. Я прихожу в ужасное стеснение, когда мне прихоится эту любовь показывать. Я не говорю про те ситуации, когда публично оскорбляют то, что я люблю: вспомнить хотя бы случай, когда я врезала парню из-за Конан-Дойля. Но обсуждать с кем-то произведение…
Это сродни. Черт, я даже не знаю. Я не говорю про восторженные восклицания типа "эта была таааак крууута проста каиииф" и все такое. То же самое касается людей. Все думают, что я - нараспашку. Чудные.
Если я буду читать в компании люей книгу, и там будет какой-нибудь необычный оборот или сравнение, 99% отдам за то, что я буду смеяться вместе со всеми, но про себя думать "господи, как красивенно". У меня в уме крутятся песни, которые мне действительно нравятся. Никому я о них, конечно, не говорю, не хочу. Расскажешь, бывало, о чем-нибудь - и будто это уже не твое.

Не могу я делить с кем-то чувства.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Дж. С. Фоер. "Жутко Громко & Запредельно Близко"

ШЕСТОЙ ОКРУГ

«В давние времена был в Нью-Йорке Шестой муниципальный округ». — «Что такое округ?» — «Кто-то обещал не перебивать». — «Да, но как же я пойму твою историю, если не знаю, что такое округ?» — «Это все равно что район. Или несколько районов». — «Но если Шестой округ был, то какие пять есть?» — «Манхэттен, само собой, Бруклин, Квинс, Статен Айленд и Бронкс». — «А я бывал где-нибудь, кроме Манхэттена?» — «Ну, начинается». — «Мне просто интересно». — «Пару лет назад мы с тобой ходили в зоопарк в Бронксе. Помнишь?» — «Нет». — «И еще мы ездили в Бруклин смотреть на розы в ботаническом саду». — «А в Квинсе я когда-нибудь бывал?» — «Сомневаюсь». — «А в Статен Айленде?» — «Нет». — «А Шестой округ по правде был?» — «Ты же не даешь мне дорассказать». — «Больше не перебиваю. Честное слово».

«Книги по истории о нем умалчивают, ибо не сохранилось ничего (за вычетом косвенных улик в Центральном парке), что могло бы послужить доказательством его существования. Каковое именно поэтому так легко отрицать. И хотя большинство людей наверняка скажут, что им недосуг или что у них нет оснований верить в Шестой округ, и не верят в него, они все равно употребят слово «верить».

Шестой округ тоже был островом, отделенным от Манхэттена мелководным проливом, самая узкая часть которого совпадала с мировым рекордом по прыжкам в длину, и следовательно, только один человек в мире мог добрат99. Подруга на вечноься из Манхэттена в Шестой округ, не промочив ног. Из ежегодного прыжка сделали грандиозное празднование. Гирлянды из бубликов растягивали между островами на специальных спагетти, боулинговали самосами по багетам, греческий салат разбрасывали, как конфетти. Городские дети ловили светлячков в склянки и пускали их по проливу от округа к округу. Прежде чем умереть от асфиксии, жучки…» — «Что такое асфиксия?» — «Удушье». — «Они что, не догадывались проделать в крышках дырочки?» — «За несколько минут до смерти светлячки мерцали особенно ярко. Все было точно рассчитано, и река заливалась светом именно в тот миг, когда ее пересекал прыгун». — « Клево ».

«Свой разбег прыгун начинал ровно в назначенный час от Ист-Ривер. Он пробегал с востока на запад через весь Манхэттен, а жители Нью-Йорка болели за него, толпясь по обе стороны улицы, свисая из окон квартир и контор, с ветвей деревьев. Вторая авеню, Третья авеню, Лексингтон Парк, Мэдисон, Пятая авеню, Коламбус, Амстердам, Бродвей, Седьмая, Восьмая, Девятая, Десятая… И стоило ему оттолкнуться, как ньюйоркцы, собравшиеся на берегах Манхэттена и Шестого округа, разражались бурной овацией в честь прыгуна и друг друга. В те несколько секунд, что прыгун находился в воздухе, им всем казалось, что и они способны взлететь.

Или, лучше сказать, «повиснуть». Потому что больше всего в этом зрелище окрыляло не то, как прыгун перелетал из одного округа в другой, а то, как надолго он зависал посередине». — «Это точно».

«Но однажды, много-много лет назад, кончик большого пальца на ноге прыгуна чиркнул по поверхности реки, и по воде пошла рябь. Все затаили дыхание, пока она бежала от Шестого округа к Манхэттену, сталкивая друг с другом склянки со светлячками, подобно тому, как ветер сталкивает ветряные колокольчики.

«По-видимому, вы неудачно оттолкнулись!» — крикнул член муниципального совета Манхэттена через пролив.

Прыгун отрицательно покачал головой, скорее в недоумении, чем от неловкости.

«Вы прыгнули против ветра», — высказал предположение член муниципального совета Шестого округа и протянул прыгуну полотенце, чтобы тот вытер ногу.

Прыгун отрицательно покачал головой.
«Может, он лишнего съел за обедом», — сказал один зевака другому.

«А может, и вовсе потерял форму», — сказал другой. Он привел посмотреть на прыжок своих детей.
«Да просто не собрался как следует, — сказал третий. — Без полной выкладки далеко не прыгнешь».
«Нет, — сказал прыгун, отвечая всем сразу. — Все это ерунда. Я прыгнул прекрасно».

«Озарение…» — «Озарение?» — «Осознание». — «Ага». — «Оно прокатилось по толпе, подобно ряби, пущенной по воде большим пальцем на ноге прыгуна, и когда мэр Нью-Йорка облек его в слова, все только согласно выдохнули: «Шестой округ отодвигается». — « Отодвигается! »

«По миллиметру Шестой округ стал отдаляться от Нью-Йорка. Настал год, когда прыгун промочил ступню, а еще через несколько лет — ногу по самую голень, а еще через много-много лет (так много, что никто уже не помнил празднований, не омраченных волнением) он с трудом дотянулся до Шестого округа вытянутыми руками, а потом и вовсе не смог до него достать. Восемь мостов, соединявших Манхэттен с Шестым округом, постепенно обрушились в воду. Тоннели до того растянулись, что вот-вот должны были лопнуть.

Оборвались телефонные и электрические провода, и это вынудило жителей округа вспомнить старинные приспособления, большинство из которых выглядели, как детские игрушки: они использовали увеличительные стекла, чтобы подогревать себе еду; делали бумажные самолетики из важных документов и пускали их из офиса в офис; а склянки со светлячками, что некогда служили исключительно для украшения на фестивалях прыжка, теперь были в каждой комнате каждого дома, заменив собой искусственное освещение.

Те же инженеры, что пытались удержать от падения Пизанскую башню… которая где?» — « В Италии! » — «Правильно. Они съехались оценить ситуацию.
«Он уходит по собственному желанию», — сказали они.
«Ну, и что вы скажете?» — спросил мэр Нью-Йорка.
И они ответили: «А нечего нам сказать».

Конечно, они попытались его спасти. Хотя слово «спасти» вряд ли сюда подходит, потому что он действительно уходил по собственному желанию. «Удержать», пожалуй, будет точнее. Набережные островов скрепили якорными цепями, но их звенья вскоре полопались. По периметру всего округа насыпали груды бетона, но и они не помогли. Лямки не помогли, магниты не помогли, даже молитвы не помогли.

Двое юных друзей, чей веревочный телефон протянулся между островами, были вынуждены постоянно разматывать мотки, как при запуске воздушных змеев, когда хочешь, чтобы они взмыли повыше.

«Тебя уже почти не слышно», — сказала девочка из своей комнаты в Манхэттене, щурясь в отцовский бинокль в надежде отыскать окошко своего друга.

«Значит, придется кричать», — сказал ее друг из своей комнаты в Шестом округе, наводя подаренный ему в прошлом году телескоп на ее квартиру.

Веревочка их телефона то и дело запредельно натягивалась, и ее приходилось все время удлинять другими веревочками, связанными вместе: веревочкой от его йо-йо, шнурком от ее говорящей куклы, жгутом, скреплявшим дневник его отца, вощеной леской, не дававшей жемчугу из ожерелья ее бабушки рассыпаться по полу, нитью, удерживавшей детское лоскутное одеяльце брата его прадеда от превращения в гору ветоши. Отныне помимо всего остального их связывало йо-йо, кукла, дневник, ожерелье и лоскутное одеяльце. Им еще столько нужно было друг другу сказать, а веревочек становилось все меньше.

Мальчик попросил девочку шепнуть: «Я тебя люблю» — в ее консервную банку, не объясняя, зачем.

И она не спросила, зачем, и не сказала: «Глупости» или «Нам еще рано любить», и даже не стала оправдываться, утверждая, что говорит «я тебя люблю» только потому, что он ее просит. Она просто сказала: «Я тебя люблю». Ее слова побежали по йо-йо, кукле, дневнику, ожерелью, лоскутному одеяльцу, бельевой веревке, рождественскому подарку, арфе, чайному пакетику, теннисной ракетке, оборке юбки, которую он однажды должен был на ней расстегнуть». — « Бякость! » — «Мальчик закрыл консервную банку крышкой, отвязал от веревки и спрятал пойманную в нее любовь на полке у себя в шкафу. Конечно, открывать банку было нельзя, потому что тогда бы ее содержимое улетучилось. Но ему достаточно было просто знать, что она у него есть.

Одни люди (и среди них семья этого мальчика) не хотели покидать Шестой округ. Они говорили: «С какой стати? Это мир от нас отодвигается. Наш округ стоит на месте. Пусть из Манхэттена уезжают». Что можно было им возразить? Мог ли кто-нибудь их переспорить?» — «Я бы не мог». — «Я бы тоже. И дело не в том, что они отказывались признавать очевидное, или поступали так из упрямства, или из принципа, или чтобы показать свою храбрость. Им просто-напросто не хотелось уезжать. Им все нравилось и ни к чему были перемены. И они отплывали все дальше, миллиметр за миллиметром.

Что возвращает нас в Центральный парк. Раньше Центральный парк находился совсем в другом месте». — «Ты это выдумываешь, да?»

«Раньше он располагался в самом центре Шестого округа. Был его гордостью, его душой. Но как только выяснилось, что округ отчаливает, что его не удастся ни спасти, ни удержать, на общегородском референдуме постановили оставить Нью-Йорку хотя бы парк». — «Что такое референдум?» — «Голосование». — «И что?» — «Оно было единогласным. Далее самые упрямые обитатели Шестого округа признали, что это справедливо.

Восточную оконечность подцепили громаднейшими крюками, и горожане поволокли парк, как ковер по полу, из Шестого округа в Манхэттен.

Детям разрешили полежать на парке, пока его перетаскивают. Это считалось уступкой, хотя никто не понимал, зачем она нужна и почему ее сделали именно детям. В ту ночь грандиознейший фейерверк озарил небо над Нью-Йорком, а оркестр Филармонии никогда еще не играл так проникновенно.

Городские дети лежали на спинах, плечом к плечу, так плотно, что яблоку негде было упасть, как если бы парк был скроен специально для них, ради этой ночи. Залпы салюта рассыпались и таяли в воздухе, не успевая коснуться земли, и с каждым миллиметром, с каждой секундой детей втаскивали все глубже в Манхэттен и во взрослую жизнь. К моменту, когда парк расстелили на его новом месте, дети успели заснуть, и парк стал мозаикой их сновидений. Одни вскрикивали, другие улыбались, третьи спали, не шелохнувшись».

«Пап?» — «Да?» — «Я же знаю, что Шестого округа не было. Если объективно». — «Ты оптимист или пессимист?» — «Не помню. Кто?» — «Ты знаешь, в чем разница?» — «Не совсем». — «Оптимист настроен конструктивно и надеется на лучшее. Пессимист — циник и критикан». — «Я оптимист». — «Что ж, это хорошо, потому что неопровержимые доказательства отсутствуют. Того, кто не хочет верить, ничто не убедит. Зато тому, кто хочет, есть за что уцепиться. Ключей предостаточно». — «Например?» — «Например, специфические ископаемые свидетельства, найденные в Центральном парке. Или совершенно немыслимый рН резервуара. Или расстановка водосборных баков в зоопарке: не исключено, что они стоят в углублениях, проделанных гигантскими крюками, которыми тащили парк». — «Бабай».

«Есть дерево (ровно в двадцати четырех шагах к востоку от входа на карусель), на стволе которого вырезано два имени. Их нет ни в телефонных справочниках, ни в переписях. Они отсутствуют в больничных, налоговых и избирательных ведомостях. Единственное, что хранит память о людях с этими именами, — это публичное признание в любви на дереве. А как тебе такой факт: не меньше пяти процентов имен, вырезанных на деревьях Центрального парка, неизвестного происхождения». — «Обалдеть».

«Поскольку все документы Шестого округа уплыли вместе с Шестым округом, нам никогда не доказать, что это имена жителей Шестого округа и что их вырезали в то время, когда Центральный парк находился там, а не в Манхэттене. Одни верят в то, что это выдуманные имена, и даже рискуют утверждать, что признания в любви тоже выдуманные. Другие верят в другие вещи». — «А ты во что веришь?»

«Видишь ли, любой, даже самый пессимистичный пессимист, оказавшись в парке, не может не почувствовать себя существующим во времени, которое нельзя назвать просто настоящим, ты согласен?» — «Ну, типа ». — «Мы то ли тоскуем по чему-то безвозвратно утраченному, то ли надеемся на воплощение своей заветной мечты. А может, это обрывки снов, оставшиеся от той ночи, когда парк передвинули. Может, мы тоскуем по тому, что дети тогда утратили, и надеемся на воплощение их мечтаний».

«Ну, а Шестой округ?» — «Что именно тебя интересует?» — «Что с ним стало?» — «В нем теперь огромная прямоугольная дырка, в самом центре, там, где когда-то был Центральный парк. Перемещаясь по планете, остров служит рамой для всего, что в ней оказывается». — «А где он сейчас?» — «В Антарктике». — «Правда?»

«Тротуары покрыты льдом, витражи публичной библиотеки проседают под тяжестью снега. В обледеневших дворах ледяные фонтаны, и дети, скованные льдом, застыли в верхней точке разлетевшихся качелей — обледеневшие веревки создают иллюзию полета. Извозчичьи лошади…» — «Это какие?» — «Лошади, которые возят повозки по парку». — «С ними негуманно обращаются». — «Они застыли на всем скаку. На блошином рынке торговцы застыли в разгар торговли. Женщины средних лет застыли посередине своих жизней. Молоточки обледеневших судей застыли во взмахе между обвинением и оправданием. Снежинки на земле — это замерзшие первые крики младенцев и предсмертные хрипы стариков. На обледеневшей полке в смерзшемся шкафу консервная банка, хранящая голос».

<…>

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

С первым днем весны, что ли.<2
На самом деле я совсем не вижу, чтобы он отличался от вчерашнего дня, но все же - что-то чувствуется в воздухе, и в небе, которое вдруг стало голубым (или это я только-только это заметила?), в том, как окружающие держатся. Никто не говорит, мол "спразникам, спразникам", да и что это к черту за праздник - "день Весны" ? И праздником-то не назовешь, совсем не то слово. Торжество? Величаший день из всех? Или ничтожнейший из всего года? Посмотрим, посмотрим.

Именно сейчас, когда во мне проснулось острое желание перечитать Бронте, когда я сижу с последним смородиновым конвертиком и с чашкой чая, когда я только-только начинаю отыгрывать бас-гитариста в группе, и это просто сверх моих сил (*___*), во мне начинают просыпаться новые идеи, прямо множество роящихся, как пчелы, идей. Не знаю, право, к чему они все, и даже не могу дать им четко очерченную форму, и все равно. Это исполняет меня уверенности, прямо сейчас, в 22:17, я поправляю кольцо у себя на большом пальце левой руки и точно знаю, что завтра, послезавтра будет совсем не то, что сейчас. К слову, в воскресенье у меня конкурс. Меня это восершенно не беспокоит, так как оба произведения я уже обыграла на сцене. Да и я уверена на все 99% (а это для меня очень даже немало!), что мы со скрипачем будем на высоте. Тьфу-тьфу.

Ничего больше не хочу говорить. Исполняюсь радостью, глядя на работы одного тамблеровца. Вот как раз одна из них, чисто весенняя. МорМорчик.

Доброй ночи и удачного дня.

Читать на Вьюи...

Странный я человек. Когда волнуюсь или долго не могу сосредоточится на одной мысли\фразе в книге - начинаю четко проговаривать про себя ее много раз, неосознанно, со всеми знаками препинания. А когда смущаюсь из-за какой-то увиденной вещи или задав какой-то вопрос - сразу перевожу тему, резко, другой, совершенно нелепой репликой. Помню, однажды сказала матери: "А когда мы пойдем в парк? Когда мы вообще были в последний раз в парке?" К слову, в парке мы были года два назад. Что первое выкидывает мозг - то и произношу. Подойдут даже фразы вроде: "ОЙ, СМОТРИ, САМОЛЕТ!"

Я прячу книги под матрасом. Я точно знаю, что под грудью у меня 484 страницы грусти, под ногами - том любви и нежности, а под черепом - биллион фантастических идей.

Иногда я просыпаюсь ночью и без смысла раскрываю свою папку с нотами. Не знаю, зачем, просто бездумно листаю их, и тогда они начинают плясать. Ха-ха.
Когда я еду в транспорте, то представляю, что это не я еду, а весь мир движется. А мы на месте.
Луна поднялась достаточно высоко, но теперь она не ярко-желтая, а мутно-серая. Как она меняет цвет?

В старом доме я успела пересчитать колличество листов обоев на потолке. В старой сумке у меня еще сохранился флакончик с моими первыми духами. Духов там уже и в помине нет, конечно.
Сегодня я пыталась сделать чай. Ничего не вышло. Не умею я делать чаи.
Меня приводят в странный трепет некоторые слова, начинающиеся на букву М. Это странно. И еще - песни, не все, конечно. Но почти все под гитарное или фортепианное сопровождение.

И я о чем. Если в каждом из нас столько мелочей - то почему мир еще не взорвался, не вывел окно с сообщением вроде "диск переполнен"?

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Ви.

В электричке, в которой ехала пять часов, я успела написать два письма тебе, одно Винсенту и еще одно - Доктору. Глупо, конечно, ничего не могу с собой поделать. Там было ужасно жарко, и часто мигал свет, так что я то и дело думала, что будет, если здесь очутятся плачущие ангелы. Музыку я слушать не могла, не на чем было, так что я прокручивала все песни в уме. Не так уж и плохо, как может показаться на первый взгляд.

Когда мы приехали, первое, что меня удивило - это то, что здесь лежит снег. Нет, правда, снег и даже ледовые корки на обочинах. Ехать нужно было на метро, и тут я поняла, что ни разу там не была. Сдается мне, выглядела я ничуть не лучше Артура Уизли. Помню, маленькой мне ужасно нравилось кататься на экскалаторе. Когда ты делаешь последний шаг со ступеньки на землю, тебя толкает вперед. Я чуть не падала, но мне это здоровски нравилось. Сейчас, конечно такого нет, но мне отчего-то это вспомнилось.
Запредельно понимать, что это сделали люди. Метро меня просто поразило. Нет, не этими дурацкими люстрами дурацкого дизайна, ни чем-то вроде того. Этим мрамором, тем, что оно вообще существует, и что дышать ничуть не сложнее, чем там, наверху, так далеко. И люди здесь тоже есть, и даже много, и они разговаривают. Мне заложило уши, и тут повеяло сквозняком, не сильным, чтобы перехватить дух, и не холодным, чтобы вызвать мурашки по телу, а простой ветер, а затем ворвался поезд, прямо из тоннеля, и тоже было удивительно, что его когда-то лишь делали, а теперь никто и внимания не обращает. Мы зашли, и я сразу села. Были свободные места, но люди стояли, такое чувство, будто они не спешили занять места. Это тоже обескураживало.
Мы тронулись, и снова заложило уши грохотом. За окном стало темно, и что-то неслось. Мне подумалось, что это не вагон едет, а весь мир движется, а мы стоим на месте. Что будет, если случится обвал? Явно станет трудней дышать.

Нужно было ехать на троллейбусе. Нет, не на таком старом, разваленном, советском, который нагоняет тоску своими "ох" и "ах", а совершенно новый. В нем было два вагона, и мы пошли в последний. Мест свободных не было, я стояла прямо возле юноши, который ужасно смахивал на Гордона-Левитта. Только прическа другая - волосы длиннее. И голос (он говорил по телефону) у него, как у выпившего Тома Хэнсона. Я чуть не рассмеялась. Задний вагон не на шутку качало. Нас шатало так, будто мы не в троллейбусе, а на корабле посреди океана.

Мне было приятно снова видеть дядю Витю и тетю Инну, и все такое. Первого - особенно. У меня всегда после встреч с ним оставались только теплые воспоминания. Улыбался он часто, и курил много, и разговаривал со мной так непринужденно, будто я ничуть не младше взрослых.
С Артемом мы почти не общались с нашего приезда, кроме обычных фраз, вроде "Привет", "Спасибо", "Удачи", "Что смотришь?" и так далее, и так далее. Однако, завтрак он мне сегодня сделал. Чудной такой.

Сегодня утром у меня было такое ощущение. Секунд на пять, не больше, сердце начало биться так сильно, что грудная клетка запульсировала. Я подумала, что оно прямо-таки вылетит. И ни боли, ничего.
Мы поехали к маминой знакомой, опять-таки, на троллейбусе. И я, по привычке посмотрев на номерок билета, обнаружила вот что: "242 242". Мне в первый раз попался счастливый билет. Я его сохранила кстати.
Квартира у хохлушки (прозвище той саомй подруги, к которой мы ехали) была богатая. Потом мы поехали в ее дом, он был 4-уровневый, куча комнат, везде светло и просторно. И окна на всю стену, от пола и до потолка, и везде балконы и веранды. К слову, когда мы ехали обратно, мне опять подвернулась удача: "324 090". Я его съела, вот дурилища.

Сейчас же сижу в кожанном качающемся кресле. На нем еще накидка из белой мягкой шерсти. Я одна дома, все пошли бухать, а Тема еще не вернулся.

Я бы тебе написала бы все поподробнее, но нет настроения.Чего-то (кого-то?) не хватает.

Лена.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Самое важное, что меня сейчас волнует: куда подевался мой джинн? Я в растерянности.

Лена.

Читать на Вьюи...

Раньше, наверное, было лучше. Нет, я не о том "раньше", когда полгода, год, полтора года назад. Я о том времени, когда еще было радостно только оттого, что "солнце вернулось". Даже от одних песен, которые неизменно напоминают мне о детстве, вызывают улыбку, которую приходится прятать под шарфом по обыкновению. Мне хорошо становится только от одного вида кукурузы, велосипеда и цветных стекляшек от бутылки, обтесанных морем.
Помню, искала гальку на берегу (обязательно с дырочкой насквозь), а найдя, несла отцу. Тот мне потом рассказывал истории, что мол если пропустить лунный свет через эту дырочку, а луч, в свою очередь, черз его очки (он тут же снимал их с переносицы, на которой оставались красные рубцы от оправы, и действительно подставлял стеклышко под камень), то (тут он загадочно прижмуривался), очки превращаются в лупу, и через нее можно увидеть жителей моря. И это говорил мне он, он - физик с высшим образованием, технарь.

Я говорю, здорово жить где-нибудь возле леса. Мне это пришло на ум случайно, и тут-то я поняла, что ничего не помню. На выходных нашла фотографии, где я совсем еще малышка, еще с Благовещенска. И только смутные отрывки в голове. Там еще было черно-белое фото мамы. После прыжка с парашюта. Она там такая счастливая. Фотоаппараты, все же, лучше человеческой памяти и даже самих людей. Мудрые, старые фотоаппараты.

Чудно слышать от знакомого в перерыве между парой теории, что зрачки расширенные у меня оттого, что я влюблена в жизнь.

Целую твои ладошки,
Лена.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Я пишу тебе, впервые за все эти месяцы. Лишь для того, чтобы сказать тебе.

Сказать то, что копилось во мне, опять же, все эти месяцы. День за днем, капля за каплей.

Я тебя ненавижу, ты слышишь. Я тебя ненавижу.

Лена.

Читать на Вьюи...

Мое слэшерское сердце не выдержало и растеклось по древу q_q

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Как ты? Прости, что не писала, не было доступа к моей железной коробке.

Мне даже рассказать нечего. Все нормально. Только скучаю по тебе. Это и не удивительно. Дочитываю Фоера. Маман распечатала Достоевского "Игрок". Слушай, там, у тебя есть что почитать? Надеюсь, что да, а то бы я там не выжила на твоем месте. Сегодня мне снились заснеженные альпы, что я еду по самым обрывам на поезде, и что на каждом повороте рискую сорваться вниз. Там было жутко красиво.

В понедельник будет прослушивание на международный конкурс. Буду играть со скрипкой. Надеюсь, все пройдет нормально.

Я не одна. У меня есть ты. И книги.

Меня радует Соня. И эквием. И Вася. Жаль, что ненадолго.

Пора в музыкальную.

С приветом,
Лена.

P.S. Сегодня вспомнила об этой песне. Напомнила о тебе.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Как ты? Я сижу в интернет-клубе. Слушай, так странно. Мне вроде не грустно, весь день смеялась, вчера было весело, а сейчас опять как-то не так. Я уже говорю себе, что надо прекращать быть депрессивной идиоткой, что такая никому не нужна.

Я по тебе скучаю. Сильнее, чем по ком бы то ни было. И я тебя очень люблю. Сильнее, чем когда бы то ни было. Ты для меня - один из самых дорогих. Сегодня снился. Чудной сон был такой.
Кольцо ношу.

Слушай. Я так давно не писала стихов.

Вайс сказал, что, если все хорошо получится, мы с ним встретимся в Питере этим летом. Мне ведь уже месяц маман обещает свозить в июне туда. Я бы очень хотела, чтобы так и было.

Между нами что-то появляется. И я очень, просто чертовски рада, что у меня есть такой отец. Что перед ним можно не выделываться, что он все понимает, и я все понимаю, что мы можем писать всякую бессмыслицу, не стягиваясь в рамки, не думая о приличиях. В известном смысле слова, конечно.
Когда я сказала, что никто не видел меня такой, как вчера (веселой, сумасшедшей, по-теплому искренней, энергичной), ведь я такой нечасто бываю, да и не могу всего этого показывать - никому, ни единому! - он сказал, что видит меня такой, какая я есть. Что я замечательная. Что просто необычайный человек.

Я рада, что он у меня есть.

Я сделала его Хувианом ахахахахха Он в восторге от сериала. Говорит, что он - лучший из всего, что ему довелось увидеть.

И я по-прежнему слишком большое внимание уделяю поступкам и мыслям.

Вечно твоя,
Лена.

Читать на Вьюи...

Роза ушла.
Итак, Доктор грустный.
Спросите Донну: "Где Доктор?"
И она ответит: "Доктор Кто?" ("Какой Доктор ?")
Сара Джейн, И Марта,
А теперь и все Понды
Веселились с Доктором,
И все они ушли.
Спросите меня опять:
" Почему ТАРДИС голубая?"
Потому что внутри сидит печальный мужчина
Со всеми их сердцами, спрятанными в его двух.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Ой, как жизненно.

Читать на Вьюи...