Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Ребята, за последние несколько недель я упала столько раз, сколько вы не падали за последний год, честно вам говорю. Вот сегодня я шлепнулась на середине эскалатора, потому что спешила в театр (Катя опислала это так: "Вот иду я спокойно, а ты впереди там бежишь. И вот все хорошо, нормально и вдруг ты на коленках.") И радует то, что люди-лапушки постоянно пытаются мне помочь и всегда дают добрые наставления. И раньше я этим людям в глаза смотреть не могла.

А сейчас мой день пройдет плохо, если я не упаду где-нибудь в людном месте.

Вот так.

Читать на Вьюи...

В итоге я сейчас пишу это и понимаю, что мне, наверное, больше смешно. А еще сна ни в одном глазу.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Но я не грущу. Потому что неделя складывается на удивление чудесно.

Читать на Вьюи...

А вообще я сейчас дико хочу спать, но где-то в глубине моего организма еще дает о себе знать выпитый кофе. Думаю, лучше пойти и выспаться. Потому что высыпалась я уже очень давно.

Надеюсь, у вас все чудесно :)

Читать на Вьюи...

" — А посмотрите, нет, посмотрите только, как прекрасна, как обольстительна жизнь! — воскликнул Назанский, широко простирая вокруг себя руки. — О, радость, о, божественная красота жизни! Смотрите: голубое небо, вечернее солнце, тихая вода — ведь дрожишь от восторга, когда на них смотришь, — вон там, далеко, ветряные мельницы машут крыльями, зеленая кроткая травка, вода у берега — розовая, розовая от заката. Ах, как все чудесно, как все нежно и счастливо!

Назанский вдруг закрыл глаза руками и расплакался, но тотчас же он овладел собой и заговорил, не стыдясь своих слез, глядя на Ромашова мокрыми сияющими глазами:

— Нет, если я попаду под поезд, и мне перережут живот, и мои внутренности смешаются с песком и намотаются на колеса, и если в этот последний миг меня спросят: «Ну что, и теперь жизнь прекрасна?» — я скажу с благодарным восторгом: «Ах, как она прекрасна!» Сколько радости дает нам одно только зрение! А есть еще музыка, запах цветов, сладкая женская любовь! И есть безмернейшее наслаждение — золотое солнце жизни, человеческая мысль! Родной мой Юрочка!.. Простите, что я вас так назвал. — Назанский, точно извиняясь, протянул к нему издали дрожащую руку. — Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные, и всю жизнь вы будете видеть из щелки только два старых изъеденных кирпича… нет, даже, положим, что в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого звука — ничего! И все-таки разве это можно сравнить с чудовищным ужасом смерти? У вас остается мысль, воображение, память, творчество — ведь и с этим можно жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от радости жизни.

— Да, жизнь прекрасна, — сказал Ромашов.

— Прекрасна! — пылко повторил Назанский. — И вот два человека из-за того, что один ударил другого, или поцеловал его жену, или просто, проходя мимо него и крутя усы, невежливо посмотрел на него, — эти два человека стреляют друг в друга, убивают друг друга. Ах, нет, их раны, их страдания, их смерть — все это к черту! Да разве он себя убивает — жалкий движущийся комочек, который называется человеком? Он убивает солнце, жаркое, милое солнце, светлое небо, природу, — всю многообразную красоту жизни, убивает величайшее наслаждение и гордость — человеческую мысль! Он убивает то, что уж никогда, никогда, никогда не возвратится. Ах, дураки, дураки!

Назанский печально, с долгим вздохом покачал головой и опустил ее вниз. Лодка вошла в камыши. Ромашов опять взялся за весла. Высокие зеленые жесткие стебли, шурша о борта, важно и медленно кланялись. Тут было темнее и прохладнее, чем на открытой воде.

— Что же мне делать? — спросил Ромашов мрачно и грубовато. — Уходить в запас? Куда я денусь?

Назанский улыбнулся кротко и нежно.

— Подождите, Ромашов. Поглядите мне в глаза. Вот так. Нет, вы не отворачивайтесь, смотрите прямо и отвечайте по чистой совести. Разве вы верите в то, что вы служите интересному, хорошему, полезному делу? Я вас знаю хорошо, лучше, чем всех других, и я чувствую вашу душу. Ведь вы совсем не верите в это.

— Нет, — ответил Ромашов твердо. — Но куда я пойду?

— Постойте, не торопитесь. Поглядите-ка вы на наших офицеров. О, я не говорю про гвардейцев, которые танцуют на балах, говорят по-французски и живут на содержании у своих родителей и законных жен. Нет, подумайте вы о нас, несчастных армеутах, об армейской пехоте, об этом главном ядре славного и храброго русского войска. Ведь все это заваль, рвань, отбросы. В лучшем случае — сыновья искалеченных капитанов. В большинстве же — убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже неокончившие семинаристы. Я вам приведу в пример наш полк. Кто у нас служит хорошо и долго? Бедняки, обремененные семьями, нищие, готовые на всякую уступку, на всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских копеек, и все это из-за своего горшка щей. Ему приказывают: стреляй, и он стреляет, — кого? за что? Может быть, понапрасну? Ему все равно, он не рассуждает. Он знает, что дома пищат его замурзанные, рахитические дети, и он бессмысленно, как дятел, выпуча глаза, долбит одно слово: «Присяга!» Все, что есть талантливого, способного, — спивается. У нас семьдесят пять процентов офицерского состава больны сифилисом. Один счастливец — и это раз в пять лет — поступает в академию, его провожают с ненавистью. Более прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте полицейского пристава в большом городе. Дворяне и те, кто хотя с маленьким состоянием, идут в земские начальники. Положим, остаются люди чуткие, с сердцем, но что они делают? Для них служба — это сплошное отвращение, обуза, ненавидимое ярмо. Всякий старается выдумать себе какой-нибудь побочный интерес, который его поглощает без остатка. Один занимается коллекционерством, многие ждут не дождутся вечера, когда можно сесть дома, у лампы, взять иголку и вышивать по канве крестиками какой-нибудь паршивенький ненужный коверчик или выпиливать лобзиком ажурную рамку для собственного портрета. На службе они мечтают об этом, как о тайной сладостной радости. Карты, хвастливый спорт в обладании женщинами — об этом я уж не говорю. Всего гнуснее служебное честолюбие, мелкое, жестокое честолюбие. Это — Осадчий и компания, выбивающие зубы и глаза своим солдатам. Знаете ли, при мне Арчаковский так бил своего денщика, что я насилу отнял его. Потом кровь оказалась не только на стенах, но и на потолке. А чем это кончилось, хотите ли знать? Тем, что денщик побежал жаловаться ротному командиру, а ротный командир послал его с запиской к фельдфебелю, а фельдфебель еще полчаса бил его по синему, опухшему, кровавому лицу. Этот солдат дважды заявлял жалобу на инспекторском смотру, но без всякого результата.

Назанский замолчал и стал нервно тереть себе виски ладонями.

— Постойте… Ах, как мысли бегают… — сказал он с беспокойством. — Как это скверно, когда не ты ведешь мысль, а она тебя ведет… Да, вспомнил! Теперь дальше. Поглядите вы на остальных офицеров. Ну, вот вам, для примера, штабс-капитан Плавский. Питается черт знает чем — сам себе готовит какую-то дрянь на керосинке, носит почти лохмотья, но из своего сорокавосьмирублевого жалованья каждый месяц откладывает двадцать пять. Ого-го! У него уже лежит в банке около двух тысяч, и он тайно отдает их в рост товарищам под зверские проценты. Вы думаете, здесь врожденная скупость? Нет, нет, это только средство уйти куда-нибудь, спрятаться от тяжелой и непонятной бессмыслицы военной службы… Капитан Стельковский — умница, сильный, смелый человек. А что составляет суть его жизни? Он совращает неопытных крестьянских девчонок. Наконец, возьмите вы подполковника Брема. Милый, славный чудак, добрейшая душа — одна прелесть, — и вот он весь ушел в заботы о своем зверинце. Что ему служба, парады, знамя, выговоры, честь? Мелкие, ненужные подробности в жизни.

— Брем — чудный, я его люблю, — вставил Ромашов.

— Так-то так, конечно, милый, — вяло согласился Назанский. — А знаете ли, — заговорил он вдруг, нахмурившись, — знаете, какую штуку однажды я видел на маневрах? После ночного перехода шли мы в атаку. Сбились мы все тогда с ног, устали, разнервничались все: и офицеры и солдаты. Брем велит горнисту играть повестку к атаке, а тот, бог его знает почему, трубит вызов резерва. И один раз, и другой, и третий. И вдруг этот самый — милый, добрый, чудный Брем подскакивает на коне к горнисту, который держит рожок у рта, и изо всех сил трах кулаком по рожку! Да. И я сам видел, как горнист вместе с кровью выплюнул на землю раскрошенные зубы.

— Ах, боже мой! — с отвращением простонал Ромашов.

— Вот так и все они, даже самые лучшие, самые нежные из них, прекрасные отцы и внимательные мужья, — все они на службе делаются низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками. Вы спросите: почему? Да именно потому, что никто из них в службу не верит и разумной цели этой службы не видит. Вы знаете ведь, как дети любят играть в войну? Было время кипучего детства и в истории, время буйных и веселых молодых поколений. Тогда люди ходили вольными шайками, и война была общей хмельной радостью, кровавой и доблестной утехой. В начальники выбирался самый храбрый, самый сильный и хитрый, и его власть, до тех пор пока его не убивали подчиненные, принималась всеми истинно как божеская. Но вот человечество выросло и с каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы сделались шулерами. Солдат не идет уже на военную службу, как на веселое и хищное ремесло. Нет, его влекут на аркане за шею, а он упирается, проклинает и плачет. И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных и обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое нищенское жалованье. Их доблесть — подмоченная доблесть. И воинская дисциплина — дисциплина за страх — соприкасается с обоюдною ненавистью. Красивые фазаны облиняли. Только один подобный пример я знаю в истории человечества. Это монашество. Начало его было смиренно, красиво и трогательно. Может быть — почем знать — оно было вызвано мировой необходимостью? Но прошли столетия, и что же мы видим? Сотни тысяч бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже теми, кто в них имеет время от времени духовную потребность. И все это покрыто внешней формой, шарлатанскими знаками касты, смешными выветрившимися обрядами. Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я рад, что мое сравнение логично. Подумайте только, как много общего. Там — ряса и кадило, здесь — мундир и гремящее оружие; там — смирение, лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь — наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: «А вдруг меня кто-нибудь обидит?» — выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи. Но и те и другие живут паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся познать это разумом и, главное, животом. И они подобны жирным вшам, которые тем сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.

Назанский злобно фыркнул носом и замолчал.

— Говорите, говорите, — попросил умоляюще Ромашов.

— Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и глубже оно проникает в них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громадное было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей, станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам, во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже теперь непоправимая вина. Это то, что мы — слепы и глухи ко всему. Давно уже, где-то вдали от наших грязных, вонючих стоянок, совершается огромная, новая, светозарная жизнь. Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли. Как в последнем действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья, и из-за них уже видится ослепительное сияние. А мы, надувшись, как индейские петухи, только хлопаем глазами и надменно болбочем: «Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!» И вот этого-то индюшачьего презрения к свободе человеческого духа нам не простят — во веки веков.

<…>

— Да, наступает новое, чудное, великолепное время. Я ведь много прожил на свободе и много кой-чего читал, много испытал и видел. До этой поры старые вороны и галки вбивали в нас с самой школьной скамьи: «Люби ближнего, как самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет суть первые достоинства человека». Более честные, более сильные, более хищные говорили нам: «Возьмемся об руку, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь». Но я никогда не понимал этого. Кто мне докажет с ясной убедительностью, — чем связан я с этим — черт бы его побрал! — моим ближним, с подлым рабом, с зараженным, с идиотом? О, из всех легенд я более всего ненавижу — всем сердцем, всей способностью к презрению — легенду об Юлиане Милостивом. Прокаженный говорил: «Я дрожу, ляг со мной в постель рядом. Я озяб, приблизь свои губы к моему смрадному рту и дыши на меня». Ух, ненавижу! Ненавижу прокаженных и не люблю ближних. А затем, какой интерес заставит меня разбивать свою голову ради счастья людей тридцать второго столетия? О, я знаю этот куриный бред о какой-то мировой душе, о священном долге. Но даже тогда, когда я ему верил умом, я ни разу не чувствовал его сердцем. Вы следите за мной, Ромашов?

Ромашов со стыдливой благодарностью поглядел на Назанского.

— Я вас вполне, вполне понимаю, — сказал он. — Когда меня не станет, то и весь мир погибнет? Ведь вы это говорите?

— Это самое. И вот, говорю я, любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств. Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя? Никто. Вы — царь мира, его гордость и украшение. Вы — бог всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит только вам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое Я осенит, как огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни зависти. Тогда люди станут богами. И подумайте, как осмелюсь я тогда оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного себе, светлого бога? Тогда жизнь будет прекрасна. По всей земле воздвигнутся легкие, светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не оскорбит наших глаз, жизнь станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником. Любовь, освобожденная от темных пут собственности, станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми, сильными и красивыми, одетыми в яркие великолепные одежды. Так же как верю в это вечернее небо надо мной, — воскликнул Назанский, торжественно подняв руку вверх, — так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!

Ромашов, взволнованный, потрясенный, пролепетал побледневшими губами:

— Назанский, это мечты, это фантазии!

Назанский тихо и снисходительно засмеялся.

— Да, — промолвил он с улыбкой в голосе, — какой-нибудь профессор догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги, разведет руками и скажет, склонив набок голову: «Но ведь это проявление крайнего индивидуализма!» Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик, дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых теперь мечтают лишь немногие. Они, эти фантазии, — вернейшая и надежнейшая спайка для людей. Забудем, что мы — военные. Мы — шпаки. Вот на улице стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него, оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня еще не ударило, но одна мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину, лишить меня по произволу свободы, — эта мысль вздергивает на дыбы всю мою гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом со мною стоит такой же смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: «Пойдем и сделаем вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило». И мы идем. О, конечно, это грубый-пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу все, что связывает мой дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к своей личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по духу людей."

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

When you're down and lost
And you need a helping hand
When you're down and lost
Along the way,
Try a little harder
Try your best to make it
Through the day,
Oh just tell yourself
Ahhhh, I'll be OK

You're not alooone
You're not aloooone
You're not alooooooooooone

я не знаю, существует ли на свете что-то такое, что способно успокоить меня больше, чем их песни

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Но сегодня на тамблере я увидела комментарий одной девочки, которая писала, что ей понравилась книга, но она считает, что книга запредельно грустная.И я понимаю, что для каждого книга значит что-то свое. Но черт, для меня она не грустная. Совсем не грустная. Для меня она как объятие через страницы (это как чай - объятие в чашечке (кто-то пересмотрел менталиста)). И я уже не знаю, как заканчивать этот пост.

Наверное, так всегда бывает с любимыми книгами. Ты хочешь, чтобы другие понимали ее так же, как и ты. И мне действительно бывает грустно, когда люди изначально настроены на то, чтобы не любить книгу (такое бывает довольно часто), а после прочтения пишут всякие бяки про нее. Вот так.

Читать на Вьюи...

Здравствуйте, ребята. Я не знаю, почему я решила написать что-то сюда. Учитывая дату последней записи, можно было предположить, что все это завянет и забудется. Но есть у меня какое-то необъяснимое желание. В последний день лета мне обязательно нужно что-то написать. Но возникает очередная проблема. В последние несколько месяцев я много раз пыталась начинать новый блог на другом сайте/ писать что-то сюда. Но всегда что-то останавливало меня от публикации. И только, может быть, месяц назад я поняла, в чем моя проблема. И почему я перестала сюда заходить. И почему здесь я чувствовала себя не очень комфортно.

Я не помню точной даты своей регистрации здесь. Наверное, если покопаться, то можно найти. Помню, я выкладывала по сто картинок в день и это было забавно вообще-то. Где-то в мае я чистила старые записи. И только сейчас поняла, как глупо я поступила. Я помню, там было запредельно много Гарри Поттера, mcr (особенно Джерарда) и котов. И я помню, что мне было без разницы на следящих. Нет, я никогда, в общем-то, не уделяла особого внимания их количеству. В плане того, что мне было без разницы, уйдут они из-за такого фото-спама или нет. Я просто выкладывала эти фотографии и картинки, потому что хотела миленький блог. Но потом, где-то 1,5 года назад (я могу ошибаться), я начала писать что-то. Тогда появилось больше людей. И тут началось то, из-за чего я впоследствии ушла. Я помню, кто-то писал здесь что-то подобное. Каждый раз, когда выкладываешь что-то, ты думаешь, понравится ли это твоим читателям. Ты проверяешь по три раза весь текст, потому что здесь все грамотные. Если ты допустил ошибку, ты быстро ее исправляешь и потом думаешь об этом остаток дня. Еще многие забавляются над популярным. Клянутся, что никогда больше туда не зайдут, но заходят, скринят, ребложат и смеются. Это грустно вообще-то. Но больше всего на меня давило то, что я была частью этого. Я думала о том, как написать пост, чтобы он понравился. Появляется даже какой-то "вьюверский" стиль написания поста. В нем смешивается капс лок, несправедливость в твоей жизни, какая-нибудь остроумная фраза. А через полгода ты можешь забыть про капс лок и просто писать все с маленькой буквы. Потому что это тоже здорово и придает эмоциональной окраски. Это все завораживает. Поэтому я так долго уходила-возвращалась-уходила-возвращалась. Я не говорю, что все вышеперечисленное плохо. Просто на данный момент для меня это неправильно.

Знаете, какую цель я преследовала, когда пыталась начать что-то писать в блог на Блогспоте? Я пыталась написать что-то, что не вызвало бы каких-то неприятных чувств. Несколько лет следя за многими блогами, я поняла лишь одно (я могу говорить исключительно за себя). Приятно читать то, что вдохновляет тебя. Вдохновляет тебя не своим результатом, а своими действиями (у меня никогда не появляется воодушевления от фото тощих девушек, просидевших кучу дней на диете. От фотографии картошки фри мне хочется пойти побегать больше, чем от фотографии тощей девушки) Я люблю вдохновляющих людей, которые могут вернуть тебе надежду. Людей, знающих, что человек не может быть полностью сломленным. И я не знаю, удастся ли мне когда-нибудь написать какой-нибудь стоящий пост, который поможет кому-то. Я не теряю надежду.

Я не знаю, что будет дальше. Напишу я что-нибудь еще сюда или нет. Наверное, я буду добавлять сюда что-то миленькое, что делает меня счастливой. Я создала здесь себе некую зону комфорта, так что, может быть, писать будет легче.

Читать на Вьюи...

И я хочу сказать спасибо тем, кто помогал мне. Вы делали меня счастливой. Вы поддерживали меня, и я запредельно это ценю.

И вы должны знать:

Наверное, это все, что я хотела сказать. А сейчас я лягу спать. И пусть приснится мне Средиземье.

Читать на Вьюи...

"Хуже чем агония неразделенной любви?"

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

И я поняла, что она нужна была мне на этой неделе. Потому что неделя была не самой лучшей. А эта песня всегда меня очень очень радует. Хоть я ее и нашла только сегодня, практически в конце недели, я рада. Теперь у меня есть песня на трудные будни.

Я посмотрела Тэмпл Грандин. Мне понравился этот фильм!Очень понравился!А Клэр Дейнс очень красивая!Очень.

Вот так.

Читать на Вьюи...

А сейчас у меня какой-то странный период. Надеюсь, сегодняшнее утреннее состояние у меня больше никогда не повторится. Оно было очень плохим. И в школу я пошла ну совсем как дерьмо на ногах, по-другому не скажешь. На истории я практически заснула. Но Софа не давала засыпать. Спасибо ей за это. Со всем своим нежеланием ждала химии, а потом переписывания алгебры. И в итоге получилось, что все прошло довольно быстро и легко.

Около пяти дней назад начала пить витамины-антистрессоры (не таблетки, а всего лишь витамины, не волнуйтесь). Не вполне уверена в том, приносят ли они пользу, но это не так уж важно. Допить их все равно нужно.

В пятницу мы были в океанариуме. Чудо чудесное! А после поездки туда я заболела. И в субботу не пошла в школу. А вчера мы с Катей снова сходили на Тихоню. С каждым разом этот фильм мне все больше и больше нравится.

Сейчас читаю "Отцы и дети". Мне нравится. И вообще мне нравится школьная программа этого года. Хотя это довольно большой объем, из-за которого я меньше буду читать книг, которые сама хочу прочитать.Но это не так важно.

Когда я начинала писать это, я думала о куче вещей, с которыми хотела бы поделиться, но сейчас совсем не могу вспомнить даже пару из них.

Да, спасибо тебе, jeal. Твои записи скрашивают мою жизнь. Уже жду ближайшего свободного часа, чтобы посмотреть "Тэмпл Грандин".

А это фотографии милого кафе (Варя, я давно уже обещала тебе сфотографировать его) и Софиного карандаша, который радует меня каждый день. У Софы запредельно милый почерк.

Вот так.

Надеюсь на то, что все на этой неделе пройдет гладко.

И вам тоже удачи и хорошей недели.

Ах да!Еще одна прекрасная новость! Включили отопление!Теперь будет тепло.

Читать на Вьюи...

За все время, что мы знакомы, ты была для меня самым лучшим другом. Я помню, как мы месяцами не общались.Не знаю почему. Тогда, может быть, мы еще недостаточно друг друга знали. Но я рада тому, что мы начали общаться регулярно. А потом перешли в скайп.

Ты мне помогала в таких ситуациях, когда я чувствовала себя дерьмом. Иногда ты писала мне всего лишь пару предложений, но в них было столько любви, что я забывала обо всех своих несчастьях. Ты настолько добрая, что твою доброту нельзя описать в словах.

Ты советовала мне книги, которые изменили мою жизнь. Я, наверное, могу тебя сравнить с Дамблдором и Роном в одном лице. Потому что помимо того, что ты давала мне советы, ты была мне настоящим и лучшим другом. И сейчас таковой остаешься.

И знаешь что еще?Порой, когда мы не общаемся больше недели, ты неожиданно присылаешь мне сообщение, в котором написано: "Я тебя люблю!".И ты всегда присылаешь его тогда, когда я в нем нуждаюсь. Когда мне плохо или я грущу. И после него я чувствую себя самым счастливым человеком на Земле. Потому что знаю, что у меня есть Варя, которая любит Лену.И Лена любит Варю. Почему?Потому что так предназначалось.

Читать на Вьюи...

ну не могу я нормально проходить тесты/контрольные на сайтах

Читать на Вьюи...

фильм удивительный

как и книга

но я в очередной раз убедилась в гомофобности дорогой российской публики

на поцелуе Патрика и Чарли практически все задние ряды выкрикнули различные гомофобные реплики

мама сказала, чтобы я не обращала на них внимания

но я обращала

меня это чуть не довело до слез

завтра, когда я пойду на этот фильм с катей

я не побоюсь встать и высказать все людям, что-то выкрикнувшим, если такие будут

вот так

а фильм чудесный

Читать на Вьюи...

На самом деле, много чего произошло. И хорошего и плохого. Даже был момент, когда я совсем отчаялась. Но сейчас все хорошо.

Раньше мне было действительно важно то, какие я оценки получаю. Это было вроде самоконтроля. Я заставляла делать себя все идеально. А сейчас это немного изменилось. Нет, я продолжаю учиться. Но я уже не хочу доводить себя до стресса из-за оценок. И так гораздо лучше. Не хочу думать о том, что увеличились часы и нужно готовиться к егэ. Да, это важно, наверное, но не настолько.Для меня по крайней мере. Может быть, я до сих пор не отошла от перепрочтения "Над пропастью во ржи"…Или нет. Я просто хочу спокойной жизни.И все.Я прочитала чудесные книги. Я до сих пор схожу с ума от судоку. Единственное, кушаю много. Вес не увеличивается, но тяжело становится после еды. Поэтому буду лучше кушать.

А завтра мы пойдем на "Трудности жизни изгоя".Надеюсь, нас пустят.Что еще?

Я надеюсь на то, что у вас все хорошо.

Читать на Вьюи...

Привет. Со мной все хорошо. Я жива и здорова. Я не писала ни в этом блоге, ни в другом уже достаточно долго. Главной причиной того, что я уже второй раз уходила с этого, является огромное количество воспоминаний, которые я не хочу держать позади себя. А причина почему я не писала в другом, где, в общем-то, воспоминания только хорошие и приятные, немного другая.

Я думаю, что нужно все же написать о том, что произошло нового в школе. Все замечательно, на самом деле. Огромное количество часов. Наверное, я буду сильно уставать, но сей факт меня ничуть не расстраивает. Даже наоборот. Я скучала по всему этому. Когда я делаю что-то полезное, я чувствую себя человеком. И это прекрасно!

Еще я начала пересматривать «Мерлина» с первого сезона. С этим сериалом у меня запредельно хорошие воспоминания и он делает меня счастливой и спокойной.

Нам уже каждый учитель сказал о важности подготовки к ЕГЭ. Хоть и надоедает немного слушать все это от каждого учителя, но, думаю, они просто хотят нам только лучшего.

Что еще? Я сделала перестановку на своей книжной полке. Теперь она радует меня.

Вчера был турслет. Это был первый год, когда мы совсем не старались, а выиграли. Это чудесно. И сегодня у меня болит все тело.

И все же о причине того, почему я не писала в том блоге. Меня начала раздражать мысль о том, что все, что я думаю, попадает только в интернет. Я могу рассказать это одноклассникам или друзьям. Мне без разницы, что они на это ответят. Но я ведь пишу эту запись, верно? Не знаю почему. Мне захотелось написать это, чтобы вы знали. Но, написав это, я не получу спокойствия. Хотя я уже спокойна, потому что я рассказала обо всем написанном многим людям. И меня начал раздражать факт того, что моя жизнь состоит только из фильмов и сериалов. Хотя, я ведь смотрю «Мерлина», так? Это немного другое. Знаете, когда в детстве уже по привычке смотришь мультик в одно и то же время, по одной серии в день? Ну вот у меня такая ситуация. Я смотрю «Мерлина» на дисках по одной серии в день после того, как сделаю уроки. Вот так.

Поэтому я уже не могу заходить сюда со спокойными мыслями. Да и нет у меня больше такого желания. Но факт того, что каждый человек, которого я здесь узнала, мне дорог, не меняется.

Я надеюсь, что у вас все хорошо.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

это так чудесно

они оба столько пережили

Я ОДНОВРЕМЕННО ЧУВСТВУЮ РАДОСТЬ И ГРУСТЬ

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!!!!!!!!!!!!!!111111!!!!111

Я хочу тебе пожелать много всего, но не могу описать свои пожелания в словах, потому что я всегда плохо писала пожелания.

Ты очень хорошая.Все те, кто читает твои записи, знают это.

И знают то, что ты очень интересная.

Поэтому у тебя получится всё, что ты задумала!!!1!

И отпразднуй День рождения хорошо!!!!!

ПУСТЬ ВСЮ ТВОЮ ЖИЗНЬ ТЕБЯ ПРЕСЛЕДУЕТ СЧАСТЬЕ!

Читать на Вьюи...

Я не знаю, можно ли описать словами всю мою любовь к этой песне

БОЖЕ МОЙ У МЕНЯ БАБОЧКИ В ЖИВОТЕ КОГДА Я СЛЫШУ ЕЕ ИЛИ ЧИТАЮ ЕЁ СЛОВА

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Первый взвод, первый взвод,
Первый взвод, вперёд.
Вот в Долину Смерти
Вступили шесть сот.
" Легкая Бригада, в атаку! "
Время в войну не ждёт:
Так в Долину Смерти
Ворвались шесть сот.
.

2.

"Легкая Бригада, в атаку! "
Был кто спасовал?
Или кто понимал,
Что это чей-то просчёт:
Им не положено знать,
Им - приказ исполнять,
Им лишь идти умирать:
В самую Долину Смерти
Ворвались шесть сот.

3.

Пушки справа от них,
Пушки слева от них,
Пушки прямо на них
Под залпов вспышки и гром;
Под градом пуль и ядер,
Смело ворвались они,
В самые врата смерти,
В самую пасть Ада
Ворвались шесть сот.

4.

Сабли достали они
Сталью сверкнули клинки
Рубя направо, налево,
В атаку ринулись смело
Что был мир потрясён:
Прямо на дым батарей
Прямо на русских штыки;
Русские и казаки
Под тем внезапным ударом
Рассеялись кто куда мог
Затем они отошли
Но уже не шесть сот.

5.

Пушки справа от них,
Пушки слева от них,
Пушки прямо на них
Под залпов град и гром;
Под градом пуль и ядер,
Падал конь и герой
И вот уж идут назад
Через врата Смерти
Прямо из пасти Ада
Все, что остались от них,
От тех шести сот.

6.

Слава ли их померкнет?
Вызов бросивших смерти!
Что был мир потрясён.
Той безумной атакой,
Дерзостью Лёгкой Бригады,
Доблестью тех шести сот.

Читать на Вьюи...

— Однажды мудрый марсианин прилетел на Землю, чтобы научить нас, людей, кое-чему, — начинаю я.

— Марсианин? Большой?

— О, примерно шесть футов и два дюйма.

— А как его зовут?

— Марсианин Лютер Кинг.

Она, вздохнув, приникает головкой к моему плечу. Чувствую, как колотится трехлетнее сердечко, будто бабочки постукивают крылышками по моей белой униформе.

— Он был очень симпатичный марсианин, мистер Кинг. Похож на нас — нос, рот, на голове волосы, — но иногда люди посмеивались над ним, а иногда, знаешь, иногда вели себя просто гадко.

У меня могут быть очень большие проблемы из-за этих сказок, особенно с мистером Лифолтом. Но Мэй Мобли понимает, что эти наши сказки — особые, «секретные».

— Почему, Эйби? Почему люди обижали его? — волнуется Малышка.

— Потому что он был зеленого цвета.

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

ну я сейчас остановиться не смогу

честное слово

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

ЧТО ПОСТОЯННО НАРЕЗКАМИ С ТУРОВ КОРМЯТ

А ГДЕ ЖЕ ЧТО-ТО ВРОДЕ НАНАНА И СИНГ

Я В ПЕЧАЛИ

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...

ЧЕРЕЗ 30 МИНУТ

ААААААААААААААААААААААААААААААА

Читать на Вьюи...

Читать на Вьюи...